Рожденная смертью, Она вероятна
не более чем.
И это не то, чтобы очень понятно,
тем более всем.

Месили, как тесто, ошмётки тумана,
потом из него
лепили лицо Её. Это - не странно,
страннее всего,

Будучи еще девицей, бабка моя познакомилась со Львом Тиглатовичем Паласаром. Было это в те смутные времена, когда дамы непременно сопровождали дочерей своих в общественные собрания, а кавалеры, прежде, чем пригласить какую красавицу на менуэт, предпочитали завести знакомство со всею ее фамилиею. Потому и нового поклонника дочери Абигайль Ивановна Йенсен восприняла с недоверием: нельзя же было так сразу устроить ей ангажемент на балу у Венцелей, подойти, подать руку, и после, молча поклонившись самой Абигайль Ивановне, даме почтенной, плотной, восседавшей пышнотелым пуфом на кривоногом диванчике, увести ее дочь на танец, весьма, кстати, фривольных фигур, танцевать который не отваживалися и с братом, не то что с незнакомцем, пусть даже он и княжеского роду.

Это страх одиночества не.
Это песенка нежности о.
Нам бежать по своей тишине
окончания августа до.

И душа не нужна мне, она
по природе своей велика,
я же - просто стою у окна,
и узка моя жизнь, и легка.

Стареет сентябрь китайских шмелей,
про север сирени написано в книжках,
да инициалы зачатых детей
у женщин на левых синеют лодыжках,
да что-то еще неспроста начинает
светать и - светает, светает, светает...

Мавзолей врыли, брехни до неба навалили, а наши матвеевские могли б разъяснить. Конокрад он был. Знали наши его отца-мать, всю семью. На выселках жили - от Матвеевки пешком дойти ерунда.

Из-под любой стражи уведет коня! Уж как мужики исхитрялись его словить - нет! Уж и кару ему удумали: связать проволокой - и на муравейник. Пускай до белых косточек объедят. Но на то надо его с краденым конем взять. Поди возьми!

Брал его только сыскной - из уголовного, из Уфы. Володька-то от мужиков улизнет с конем, а перековать - лень. Укрылся в тайное место, созвал полюбовниц - и ну в навздрючь-копытце огурца бить! А сыскной по следу подков разыщет. Через свою лень Володька в тюрьме. Так и прозван - Володька Лень.

Иппельману повезло: взрыв уничтожил водителя и пассажиров автобуса - всех, кроме него. Эта удача, по всей видимости, объяснялась тем, что Иппельман стоял у задних дверей, собираясь через несколько минут выйти, а бомба (если это была бомба, а не что-то совсем уж невероятное) находилась в передней части салона. Иппельман в тот момент думал о духе соревновательности; раздался звук, слишком громкий, чтобы оказаться услышанным, что-то ослепительно вспыхнуло, автобус, кажется, перевернулся на бок. Иппельман увидел зелёные и оранжевые эллипсы, ощутил жгучую боль в глазах и упал, но не отключился, а, повинуясь инстинктивной жажде спасения, на ощупь обнаружил люк, будто бы специально для него открывшийся и бросившийся в иппельмановы судорожные объятия. Выползая из автобуса, Иппельман еще не очень хорошо осознавал случившееся; но, когда за его спиной раздался второй взрыв (огонь добрался до бензобака), он с необыкновенной ясностью понял, что ослеп.

I.

Мне всегда казалось, что даже самые совершенные стихи - оказываются в конечном счёте всего лишь набросками или эскизами. Любой поэтических текст, поманив райскими кущами, бросал меня на середине дороги, все более и более убеждая в его собственной недостаточности. Как если на некую, в данном случае поэтическую, арматуру забыли нарастить плоть. Исключением здесь оказывались, пожалуй, лишь те поэтические циклы, которые последовательно развивали мотивы и вариации друг дружки, заполняя все образующиеся попутно щели, замазывая дыры и сквозняки. Но так случалось исключительно редко. Чаще всего, стихотворение давало набор каких-то импульсов, заканчиваясь и истончаясь много раньше отмеренного ему (внутри меня) срока. Оно не несло никакой ответственности за тех, кого невольно к себе приручило. И, таким образом, оборачивалось черновиком чувств, черновиком, требующим продолжения и дополнительной работы. На этот раз уже моей.

Через это я, кстати, многое понял не только в поэзии, но и в прозе. Если смотреть с этой точки зрения, то понимаешь, что проза, тоже ведь организованная ритмически особым образом, это те же стихи, но стихи, помимо скелета, обладающие ещё и "виноградным мясом", плотью, избыточным весом. Проза не только более протяжённа (одно и то же движение души в поэзии и прозе занимает совершенно различные по размеру участки суши), она ещё и более сытна. Прозой можно перенасытиться и даже блевать. Стихов всегда будет мало.

О дерево, о Столп Творенья!
Тебе, срастившему миры,
Как жук бегущий вдоль коры,
Как червь, ползучий до поры,
Как крот незрячий из норы
Я приношу свои моленья!
Как все на свете топоры,
Людей, что словно комары
В бессильном бешенстве впивались
В твою невянущую плоть,
Стремясь на щепки расколоть
Ее, но сами обломались.
Теперь же дровосеки сами
Творят свою материальность,
Предпочитая виртуальность
Пределов мозга, с Небесами
Из всех еще земных созданий
Средь родичей своих и зданий
Людских одно ты держишь связь -
В прямостояньи, не таясь.
Плодово ль, лиственно ль ветвясь,
Пронзая воздуха пустоты,
Тесня их на ничтожный миг
Своим побегом новым, нежным,
Непредсказуемым, небрежным,
Но безупречным как удар,
Преподнесенным Богу в дар,
Готовым к участи любой
За связь преступную с Тобой!
За связь.. с Тобой,
С Тобой с Небом
Я жажду упразднить язык
Презренной прозы - заковык,
Сюжетов, фабул, глав и небом
Заклясть язык вертлявый свой
Жить жизнью истинно живой -
Как ты, корнями в перегное,
Но в шуме, свисте, ветре, вое
Расхристанною головой,
Зеленой, да, всегда зеленой,
Бездумной, юной, опаленной
Огнем бесчисленных ярил,
Тянущейся растаять в сини,
В закатном вареве, в пустыне
Свинца и солнца, в высоте
Где обитают только Те...

Не знаю ничего страшнее и безобразнее действующих московских кладбищ. Они похожи на кровоточащие куски вырванного по живому мяса. Туда подъезжают автобусы с черными полосами по борту, там слишком тихо говорят и слишком громко плачут, а в крематорском конвейерном цехе четыре раза в час завывает хоральный прелюд, и казенная дама в траурном платье говорит поставленным голосом: "Подходим по одному, прощаемся".
Если вас без дела, из одной любознательности, занесло на Николо-Архангельское, Востряковское или Хованское, уходите оттуда не оглядываясь - не то испугаетесь бескрайних, до горизонта пустырей, утыканных серыми и черными камнями, задохнетесь от особенного жирного воздуха, оглохнете от звенящей тишины, и вам захочется жить вечно, жить любой ценой, лишь бы не лежать кучкой пепла в хрущобе колумбария или распадаться на белки, жиры и углеводы под цветником ноль семь на один и восемь.
Новые кладбища ничего вам не объяснят про жизнь и смерть, только собьют с толку, запугают и запутают. Ну их, пусть чавкают своими гранитно-бетонными челюстями за кольцевой автострадой, а мы с вами лучше отправимся в Земляной город, на Старое Донское кладбище, ибо, по-моему, во всем нашем красивом и таинственном городе нет места более красивого и более таинственного.
Старое Донское совсем не похоже на современных гигантов похоронной индустрии: там асфальт, а здесь засыпанные листьями дорожки; там пыльная трава, а здесь рябины и вербы; там бетонная плита с надписью "Наточка, доченька, на кого ты нас покинула", а здесь мраморный ангел с раскрытой книгой, и в книге сказано: "Блаженни плачущие, яко тии утешатся" .

Хотя на улице казалось как-то особенно дымно, и не только самый воздух был пропитан едкой апрельской гарью, но и дома, и деревья -по-весеннему еще лишенные и листьев, и птиц, - стояли несколько потемневшими, сгущенными, прокопчеными, - хотя на улице казалось как-то особенно дымно, а любая прогулка могла вызвать приступ насморка или конъюктивит, А. вышел из дому и направился к трамвайной остановке. Движения его были медлительны, точно он спал на ходу, веки полусомкнуты, лицо бледно, но не болезненно, а как у человека, погруженного в глубокий сон. При каждом новом шаге он высоко задирал ногу, сильно сгибая ее в колене, потому со стороны это выглядело так, будто шествует некий механизм, а не живое существо. Одет А. был по-деловому: в аккуратный серый плащ, из-под воротника которого так же аккуратно выглядывал бежевый шелк кашне, на плече - плотная сумка, формой своей напоминающая саквояж, руки - в узких замшевых перчатках.

Вечером Алексиса вновь позвали к маман. Вначале он даже не хотел подниматься к ней из-за страха. Он ненавидел себя за эту слабость, особенно когда представлял, как бы смеялись его товарищи по гимназии, узнай они, что их храбрый вождь, их предводитель, - утром заявивший матери, будто она его вовсе не понимает, будто они разговаривают друг с другом так, точно она прибыла на Землю с какой-то иной, никому неведомой, звезды, - как мальчишка, медлит и не желает явиться к ней с покаянием. В коридоре было сумрачно, мимо проскользнула служанка - та самая, которую наняли совсем недавно, дородная деревенская девка, она была на голову выше Алексиса, но, несмотря на свой рост, умудрялась делать вид, что сильно младше него, ржала, опускала глаза и убегала, едва его завидев. Вот и сейчас: чуть не столкнувшись с хозяйским сынком нос к носу, она раскатисто гоготнула и, вильнув непомерно широкими бедрами, устремилась прочь, вниз по лестнице. От этой встречи Алексис почувствовал легкую дурноту, которая, словно скользкий ледяной ком, прокатилась где-то внутри живота, у него даже ослабели колени.

Ах, дело как раз в другом, неужели, Наташенька, вы не поняли? Вы сидите и держите в руках сине-золотые осколки, еще так недавно наводившие вас на мысль о кружевах, не в осколочном своем состоянии, а будучи пока единым целым, и пастух с пастушкой счастливо расчесывали облачного барашка. Впрочем, где уж вам понять происшедшее, когда ваши глаза смотрят теперь на мир сквозь наплывающую пленку рыданий, дорогая моя, и не только глаза, но и уши - ах, они уж не внемлют ни единому звуку, потрясенные звоном катастрофы, - саксонская ваза, украшение коллекции, разбилась, и не разбилась даже, ее разнесло, разметало, она обратилась в груду сверкающих треугольников и трапеций! А ваши руки? Разве сейчас в силах они что-либо осязать? Это руки покойницы, костяные щупальца наполнены сыроватыми горстками материнского праха, вы способны лишь гладить и прижимать друг к другу безжизненные фарфоровины. Наташенька! Зачем перед вами по-прежнему маячит белая скатерть - вся в крошках и пестрых лужицах: каждый - кетчуп, охотник - морковный маринад, желает - горчица, знать - петрушковая подлива, где - соус из негуса, сидит - терновая аджика, фазан - баклажановая икра?Зачем последний гость возится в прихожей, не в силах вставить расплывающиеся во мраке, совсем почти потерявшие очертания, конечности в страшные черные трубки рукавов?Зачем проигрыватель - ледяной, забытый, так страстно выводит никчемного над дорогими осколками Баха? Одна охота лишь меня бодрит, - любой бы на вашем месте расстроганно почесал бы бархатистую складочку за кошачьим ушком, впрочем, вам ведь совершенно плевать, что сделал бы другой, так, кажется, вы и изволили выразиться сегодня за ужином. Но длинноволосый композитор воскликнул, а как же, пардон, де Сад, или, тем более прошу прощения, фон Захер-Мазох, однако, можете не отвечать!

Дело в том, что у Бавильского плащ с прорезями был. То есть засунешь руки в карманы и можно, к примеру, незаметно гениталии почесать. Он часто так и делал. Порой даже вовсе и не потому что чесалось, но просто лишний раз в этой ценной возможности убедиться. Очень удобная, и, как оказалось, полезная вещь. Однажды вечером стоит он на остановке, карету ждёт. А рядом какой-то пьяный шарохается. И нечаянно наступает Бавильскому на лакированную туфлю. Вместо того, чтобы, понимаешь, извиниться, или там, упасть тут же в канаву, эта пьяная русская (?) свинья наступает ещё раз. Бавильский свои глазёшки-щёлочки сузил, невидимые кулачки сжал крепко-накрепко, ну и высказался. Так он, конечно, человек сугубо сдержанный и может быть, даже отчасти благородный, но тут он что-то не сдержался и выплюнул (а, может быть, просто вырвалось): "Чтоб ты сдох!" И не то, чтобы ему как-то и ругаться-то особенно хотелось или сдержаться сил никаких не было, вовсе нет. Но была во всём этом ну такая обыденность, такая, понимаешь, обречённость на обречённость, что важно было хоть как-то отметиться, ситуацию эту отметить. Для себя. Чисто символически. Но не тут-то было. Пьяный, между прочим, как стоял, так вот тут же так же, от слов этих, и упал как подкошенный, помер мгновенно. А после и вовсе расстаял в неизвестности. То есть попросту исчез. Странно стало Дмитрию Владимировичу, так как он уже давно не верил в силу слова, ни печатного, ни, тем более, устного.

Дело в том, что если по всей округе электричество отключают, то светофоры за окном перестают работать как самые рядовые осветительные приборы. Такая вот получается смычка внешнего и внутреннего. Вавильский давно уже заметил, что время, в такие вот, обесточенные моменты невероятно растягиваются. Нам ведь все время особенно хочется как раз именно того, что как раз недоступно. Стоит только электричеству хоть на какое-то время иссякнуть, так сразу возникает непреодолимая тяга послушать музыку, посмотреть телевизор или просто с компьютером пообщаться. Сразу находятся дела в ванной, туалете или темной комнате. Ан нет. В такие вот напряженные минуты особого экзистенциального напряжения (человек-то остается один на один с самим собой, ему нечем занять себя, отвлечься как-то; напряженно думается, общая какая-то особая впечатлительность и все такое), Вавильский каждый раз долго метался по квартире, ходил из комнаты в комнату, пока не успокаивался, как душевнобольной после порции тазепама, у окна своего кабинета. Оно у него выходит сразу на две улицы одного из самых оживленных перекрестков города и всегда странно наблюдать, как из хаоса, вызванного неожиданным нарушением режима работы светофоров, возникает-таки какой-то новый порядок. Что-то стихийно налаживается, отлаживается, здравый разум берет вверх и ситуация, озадачивающая поначалу своей неразрешимостью, медленно, но верно возвращается к норме. Ну, а потом, как всегда немного вовремя, появляется регулировщик и стихии вольного распределения направлений приходит закономерный конец. Все это напоминало Вавильскому эпизод рождения Афродиты из пены морской или возникновения комедии или, там, трагедии из духа музыки. Да, именно так.

На трамвайной остановке пьяная баба горланила во все горло, точно стараясь перебороть в своем горле сухой, готический какой-то мороз: - Я не солнышке лежу-у-у-у, я на солнышко гляжу-у-у... Стояла одна, на совершенно пустой остановке и горланила...

Дело в том, что Гавильский дома ключи забыл. Все бы ничего, да отменили в ихнем камерном хоре репетицию - органный зал очередной раз деньги зарабатывал; то есть день выдавался совершенно свободным. И, только поцеловав намертво закрытую дверь, Гавильский вспомнил, что, ведь, и Ленка его утром предупреждала - вернусь позже, внеплановое мероприятие. Ситуация дурацкая совершенно: день, значит, еще только-только начинается, а Гавильский и не знает куда пойти и чем заняться. А морозец, между тем, крепчает, морозец-то, не месяц май, на бережку долго не просидишь...

Дело в том, что Давильский всем подряд в рот давал. В виртуальном смысле, конечно. Кто б ему позволил-то в массовом порядке этакую гадость творить! А вот мыслить себе коллективные оргии - это завсегда пожалуйста, это завсегда можно: мысли-то у нас, славабогу, пока еще никому не подконтрольные. Вот.

Вадим Петрович выдернул из пачки новый лист белоснежной бумаги и занес над ним маркер, как нож. Бумага лежала на столе, готовая к своей участи. Заныла печень. Вадим Петрович отшвырнул маркер, положил на лист громадную желтоватую пятерню, секунду помедлил, а затем резко скомкал листок и щелчком отправил его на пол. Там уже лежало несколько десятков белых комков. Вадим Петрович долго смотрел на них.

- Вот! Буттер! - наконец провозгласил он в тишине кабинета, вынул носовой платок и бережно протер лысину. - Буттер! Очень хорошо.

Он деловито взял маркер, выдернул из пачки новый лист, но замер.

- Хрен там, - сказал Вадим Петрович. - Не поймут. Русское надо. Надо-надо-надо... - Он постучал маркером по листку, - Василек! Бред. Лесное! С какой радости? Луговое! Опять. Йо-о-оханный... - Вадим Петрович натужно потер мясистыми пальцами багровые пульсирующие виски. - Надо что-то новое. "Новое"!

Вадим Петрович размашисто вывел на весь лист "новое". Задумался. Скомкал бумагу и отправил ее на пол.

- Вечернее. Утреннее. Луговое... Вот привязалось! Замкнутый круг. Масло "Замкнутый круг"!

В писклявом хохоте затрясся лежащий на столе мобильник и поехал, жужжа, к краю.

- У аппарата, - сказал Вадим Петрович.

Она умерла. Я не знаю, как сейчас об этом писать, я не могу об этом писать. Я пытаюсь делить Вселенную на ноль. Я пытаюсь делить на ноль себя, Москву и эту осень - разум выдает ошибку как последний калькулятор. Она умерла. Это невозможно понять. На ноль делить нельзя - я помню это из школьных уроков, но не помню почему. Кажется, результатом будет бесконечность. Бесконечность не помещается в голове, с раннего детства я пытался представить бесконечное пространство космоса, но не мог. С годами я привык, что это так. Просто поверил, что космос бесконечен, потому что больше не во что было верить. Человек всегда может привыкнуть к тому, что не может представить.

- Не подскажете, Капустный проезд, дом восемь дробь три? - громко спросил Виктор, сделал шаг вперед и учтиво склонил голову набок.

Но старушка прошла мимо, видимо, не расслышала. Улица снова стала пустынной, не считая двух мужичков, тянувших пиво возле ларька-автомата. Оля топнула ножкой и решительно направилась к ним.

- Простите, пожалуйста! Капустный проезд, дом восемь дробь три?

- Не знаю, - зевнул один.

- А чего там? - лениво поинтересовался другой.

Оля на миг опустила глаза, но тут же твердо произнесла:

- Районный Дом ребенка.

- Теперь тихо! - сказал Капитан. - Подъезжаем.

И разговоры смолкли на полуслове. Джип мягко сбавил ход и прижался к обочине шоссе. Из низкого кустарника торчали две ржавые стойки, между ними было распято узкое железное полотенце с белыми буквами на осыпавшемся голубом фоне "п/л КУКУШКА - 4км". Сразу за табличкой в лес уходила асфальтовая дорога - ровно по габаритам лагерного автобуса, возившего когда-то пионеров. Страшно представить, что произошло бы, столкнись тут два автобуса - одному бы пришлось пятиться обратно.

Джип качнулся и съехал с шоссе. Сразу под колесами угрожающе затрещало - дорожка была разбитой и запущенной. Из поседевшего асфальта пучками лезла жесткая летняя трава, валялись камни и сплющенные жестянки. А стоило въехать в лес, появились корни, и асфальт стал похож на куски кафеля, изжеванные гигантским животным и разбросанные как попало по лесной тропе. Джип медленно полз сквозь ельник. Справа и слева мелькали тяжелые хвойные лапы, а когда лапы на миг расступались, в темных провалах возникали сырые ямы, доверху заваленные мусором. Над ними стоял кислый запах ржавчины и пластика. Казалось, жители всей области привозили сюда хоронить скончавшиеся холодильники и комоды. А заодно, по древним варварским обычаям, клали в их могилы все, что окружало монстров при жизни: старые кастрюли, пластиковые бутылки, тряпки и детские игрушки.

В одной из ям рылись две собаки - огромные, словно волки, грязно-бурой масти. Увидев джип, они прекратили рыться в куче, как по команде задрали морды, оскалили желтые клыки и проводили машину долгим понимающим взглядом.

- Останови через километр, - произнес Капитан и оглядел салон.

- Ничто не предвещало беды. Конец Вселенной подкрался незаметно, - начал Капитан, оглядев соплеменников-кремнозоев. - Ученые первыми зафиксировали бурное изменение спектра, а вскоре каждому стало ясно, что Светило стремительно угасает. По всей нашей планете прокатились волны небывалых бурь и катаклизмов, уничтожая все живое и заставляя разумных обитателей прятаться в наспех вырытых подземных убежищах. То же самое происходило и с другими звездами. Галактика стремительно сжималась, чтобы вновь взорваться миллионами светил. И тогда в рекордно короткие сроки был построен Корабль - временное пристанище последних обитателей. Корабль стремительно вышел за пределы Галактики. Мы надеялись вернуться после Большого взрыва и поселиться на подходящей планете...

Капитан умолк и вновь оглядел собравшихся в рубке: кремнозои задумчиво кивали выпуклыми головами. Мы все равно никогда не узнаем, что именно говорил Капитан и как все было на самом деле, так что простим ему этот пафосный всплеск красноречия, который помог нам, читателям, слегка войти в курс дела без лишних предисловий.

Море... У нас ведь есть настоящее море!

Олег Куваев, "Масяня"

Женя Зайцев сидел в коктейль-баре и ел мороженое, когда его вызвали по мобилю. На экранчике появилась немолодая женщина в строгом черном комбинезоне, сильно смахивающем на скафандр.

- Евгений Зайцев? - осведомилась она, так близоруко щурясь в свой экран, будто Зайцев говорил по какой-нибудь старинной модели с подсевшей камерой, не позволяющей толком передать изображение.

- Да, это я, - сказал Женя.

"...Жизнь полна приколов. Только иногда не ты прикалываешься над жизнью, а больше жизнь прикалывется над тобой..."
- - - - - - -

"Ну и ходи как дура без подарка!" - звучала у меня в голове мысль все то время как я искал ей подарок. Был канун Дня Происхождения На Свет Ее Величества, и мне до чертиков хотелось сделать ей что-нибудь приятное, однако все проблема упиралась в выбор чего-то конкретного. На самом деле, я уже просто мозги вывернул, пытаясь придумать, что подарить не очень знакомой девченке на день рождения. Что-нибудь нейтральное. Скажем, белье - куда уж нейтральнее. И такого совсем нейтрального красного цвета. В самый что ни на есть нейтральный белый горошек. Гы-ы-ы-ы. Ладно, уговорили. Тогда что-нибудь недорогое, но весьма полезное в хозяйстве - коробку гигиенических тампонов, например. Или связку рулонов туалетной бумаги.
Я, конечно, приколист, но это уже слишком. Она не поймет. Другая поняла бы, а она - нет. Отбросив соблазнительную мысль о тампонах, я вдохнул побольше воздуха и потопал к очередному цветастому прилавку, за которым потрепанная продавщица тщетно пыталась придумать, как бы наложить на лицо еще килограмма полтора косметики так, чтобы щеки не свешивались ниже груди. Я отвлек ее от этого полезного занятия (обожаю прикалываться над продавщицами).

Вся истоpия началась с такого слyчая. Мне нyжно было из Риги ехать в Ленингpад. У меня были билеты во втоpой вагон. Я пpишел на Рижский вокзал, подошел к поездy, а пеpвых тpех вагонов в составе нет.

Человек 90 с чемоданами, детьми и пpовожающими ходят по пеppонy и ищyт в недоyмении эти тpи вагона. Я очень pассеpдился и, посколькy имею отноешние к отделy фельетонов, дyмаю: "Сейчас пойдy к бpигадиpy поезда и все выясню!" Hо бpигадиpа поезда я так нигде и не нашел, поэтомy пошел к начальникy вокзала и гневно, дyмая, что имею на это пpаво, его спpашиваю: "А где бpигадиp поезда?". А начальник вокзала мне отвечает: "В тpех пеpвых вагонах..." В общем, так я от него ничего и не добился.

Как это обычно бывает? Мир не без добрых людей!
Друзья-товарищи решили благоустроить твою личную жизнь. Созвонились, договорились, соорудили засаду с роялем в кустах. В результате сегодня вечером ты с этим "роялем" ужинаешь...
Или ты прочитала в газете заманчивое объявление о знакомстве и позвонила...
Или вы повстречались в Интернете, провисели там вместе трое суток и решили наконец друг друга увидеть...
Или... впрочем, вариантов море.

Итак, тебе предстоит встреча с абсолютно незнакомым человеком. Без повода, в романтической обстановке.
Это и есть свидание вслепую...
- - - - - - - - - - - -

...Это Любовь, истоки которой лежат в дружбе...

...Любовь, которой не важна
внешняя оболочка...

Он был прекрасен. Блондин с голубыми глазами, под два метра ростом. Умён, понятлив, остроумен, образован, в меру сентиментален.Ему нравилось то же, что и ей: книги, путешествия, лошади, романтика. Даже имя у него было как у принца: Полярная Звезда. По крайней мере, другого имени она не знала.Она влюбилась, он, кажется, отвечал взаимностью. Не проходило ни дня, чтобы они не общались. Она строила планы, будущее казалось светлым и радостным. Но Полярная Звезда повела себя как типичный полярный медведь: через два месяца он исчез - с концами. Она ещё долго надеялась, часто писала ему, но ответа так и не дождалась. Она отчаялась, стала плакать по ночам, всё ей наскучило и опротивело. Началась депрессия, появились мысли о самоубистве. Напилась каких-то таблеток - насилу откачали, потом долго лечили. Довольно банальная история.

"Как мира мера, как подробность,
небес нахлынувших столь близко,
дни ранит - ангелоподобность
тех, кто живет на грани риска."

Они существуют... Они смеют являются смертным. Впервые их увидел Авраам у Мамрийского дуба, когда сидел при входе в шатер свой, во время зноя дневного. Возвел он очи свои и взглянул, и вот три мужа стоят против него... Они явились в зной, стражами миража, но в облике человеческом, а не как свет, огонь, шум листвы, дождь... Да, так их видели древние, сказавшие:

Ты луч, что удержать нельзя, граница между тьмой и светом, Ты приближаешься к предметам, и обжигаешь их скользя. Ты голос, ты приносишь сны, вода, бегущая из рук, Ты - продолженье тишины...

Ночь была сырая и теплая. Шел месяц май в одном из предместий Парижа..
За старым окном - от низкого потолка до самого пола невидимые листья принимались шелестеть и затихали. В комнате во втором этаже небольшой гостиницы было темно и тихо. Влажный аромат парка смешивался с запахом непонятно откуда взявшихся здесь духов. За окном было тихо, только падали легкие капли росы. Ветер был тих и из открытого окна пахло древним покоем земли. Иногда движение воздушных струй доносили снизу некоторую серость цветов...

Максим Букин


Сегодня тихий, теплый летний вечер
И я пишу тебе письмо...
Что б обо мне и о любви, о нашей встрече,
Тебе напомнило оно.
Вот говорят: "Любовь слепа",
Но я-то с этим не согласен!
Ты - женственность и красота.
И образ твой, - он так прекрасен.
Тебя я помню очень ясно.
Твою улыбку, голос, взгляд
И жутко повернуть хочу, напрасно,
Теченье всего времени назад.
Пускай те дни не возвратятся,
Пускай напрасны все мечты...
Но знаешь, так часто по Луной мне снятся
Тот берег, море, ночь и ты.

Я совсем не знаю, когда ты прочтешь это письмо... Отправив его на спящий адрес электронной почты где-то на бескрайних просторах Северной Америки, я просто не уверен, вспомнишь ли ты о его существовании когда-либо... Но отправив это сообщение в Сеть я убежден, что оно не исчезнет никогда - никогда и ничего не исчезает в Internet бесследно... По этому я пишу для тебя, только для тебя...

Екатерина Балакшина

10 июня сего года

Вот и опять лето. Решила завести дневник. Мне так одиноко. А все потому, что моя мать — алкоголичка. В нашем девятом классе меня все просто презирают. За то, что я плохо одета. Но разве это так важно? И разве я не красива? Я самая высокая в классе, фигура у меня отличная, да и мордашка ничего. А они смеются надо мной. Но я сильная, я не сдамся и закончу школу. Хотя даже от матери не дождешься помощи. Все деньги, которые я зарабатываю на вокзале, мать у меня отбирает. Я, конечно, стараюсь кое-что припрятать, но она обыскивает все мои вещи. Однако сколько-то я все-таки прячу за нашим почтовым ящиком. Мать, конечно, покупает продукты на деньги, которые у меня отбирает. Но когда она в очередном длительном запое, я питаюсь уже сама, на свою заначку. Но слишком часто хочется эти деньги потратить на духи или косметику. Я единственная девочка в классе, которая ее не использует. Правда, она мне не так уж и необходима. Внешностью меня Бог не обидел, но лучше бы он дал мне прекрасных родителей, а не эту кукольную внешность. За любовь матери я готова отдать все богатства на свете, а ей все равно.

Кристина Аловацкая

Шар откатился к дальнему борту и стал к нему вплотную. Позиция не очень удобная для удара, но выбирать не приходится.
- О чем задумалась, крошка? - вкрадчивый голос прозвучал буквально над ухом.
Не глядя, злобно процедила сквозь зубы:
- Отойди, а то задену.
Парень, как ни странно, отошел.

Я стану порывом и ветром крылатым,
Движением, легким, как газовый шарф,
Я стану волною счерна синеватой,
Чьи брызги замрут на любимых губах...

Я стану дыханьем и небом бездонным,
И солнечным светом, и яркой звездой.
Я птицею стану с душой неуемной
И с криком промчусь над холодной водой.

Плохо, когда у человека нет мечты,
но еще хуже, когда ее слишком много...

Я не могу так больше жить:
В мечту играть, мечту любить,
Все лица сравнивать с мечтой,
Соединять черту с чертой,
И каждый раз себе твердить:
Я не хочу мечту любить!

* * *

К.Котик

Thou fool blind, Love...
(Shakespeare)

Я для тебя всего лишь тень...
Когда я слышу голос твой,
Мне хочется с ума сойти,
На шею бросится тебе
Ах, наваждение, уйди!
Я для тебя всего лишь тень.
Ты не услышишь тихих слез,
Ты не поймешь моей мечты,
И ту улыбку для тебя
Ты не поймаешь, не возьмешь:
Я для тебя всего лишь тень...

К.Котик

Две белых лошади, два юных седока
И длинная дорога через поле.
Мой сон ожил. Я счастлива пока, -
Настанет утро, и исчезнет воля.

Я ветер, я полет, я волшебство
И я сегодня Королева Ночи.
Мой рыцарь рядом. Я люблю его.
И он меня, конечно, любит очень...

Был вечер. Шел час приземления птиц.
Я не знал об этом. Я просто ушел из дома.
Уплыли улицы в огнях верениц...
Я шел к черноте водоема.
Я выкручивал пуговицы из петлиц.
Я грохотал ногами по хребтам бурелома.

Вечер случился прозрачным,
он лелеял меня, любил...
Можно было растаять от счастья, как все другие.
Но я был серьезнее, я торопил
себя к огромной воде. Ветлы стояли нагие.
Господь увидел меня. И тут же забыл.

Это произошло задолго до розыгрыша в Форосе с участием минерального, как называли Горбачева, секретаря. С детекторным приемником, который нашелся в кладовке новейшей резиденции. По приемнику этому якобы он узнавал события в мире. Полная лажа, как выражалось мое поколение.
Быль, в общем-то, сексуальная. Вранье, что у нас не было секса. Откуда бы тогда нынешние половые разбойники появились. Правда, у нас в этом деле было больше игры, романтики, красивой упаковки. А поменьше - сугубо животного.
В Форосе есть санаторий, который принадлежал ЦК КПСС. Место красивейшее, самая южная точка крымского полуострова. Рядом дача Горького, дача космонавтов… Я туда попал после операции. Целый месяц меня трепала температура, и появился в санатории со спайками, с ливером, приросшим к спине.
Сосед по палате встретил меня, представшего перед ним на полусогнутых, не очень-то радушно. Особенно не понравилось, что я из Москвы да еще из комсомола. Он заведовал пропагандой в каком-то белорусском райкоме партии.

Дело в том, что здесь главное - неожиданность, + то, что ты сам к этому не имеешь никакого отношения, что оно само так получается. Вот, к примеру, сколько тебе надо для счастья ? Не меньше миллиона долларов, конечно, долларов, и вот ты идёшь по улице, а на тебя мешок с деньгами и падает, причём не из окна какого-нибудь или не с крыши как сосулька, но из открытого космоса от братьев по разуму. С таким рассчётом, что миллион этот как бы сугубо твой, и ничей больше, и сомнений в этом никаких не могло бы быть. Но и, с другой-то стороны-сторонушки, чтобы и палец о палец за этот миллион не ударить, ни малейшего труда к его получению не прикладывать. Потому как если через это выйдет какая твоя личная заинтересованность в значительной, значит, и по американским, тоже, меркам сумме, то ты не сможешь её так легко и свободно, без всякой задней мысли потратить.

- Я расскажу вам историю великой любви! - загремел под сводами голос мистера Броукли. - Нашим Джонни двигала любовь! Великая любовь к музыке! Вспомним, Джонни родился и вырос в небогатой семье, но с детства любил клипы! Вы видели его комнату? Она оклеена плакатами эстрадных звезд! Еще в колледже, как только Джонни удавалось заработать немного денег, он тратил их на музыкальные карты! Он жил музыкой! Обменивался альбомами с приятелями по району! Мечтал собрать коллекцию всей музыки Земли! Но откуда простому пареньку взять столько денег?

Мистер Броукли сделал эффектную паузу, прокашлялся и налил себе воды. Я с надеждой смотрел на его сутулую фигуру в старомодном пиджаке, на его горло - толстое, старческое, в багровых складках. Оно пульсировало, как сердце, в такт глоткам.

Оплетая лицо, солнечной соломкой вьются кудряшки маленькой Пэмелы. Ей шесть лет.

- Мам, поставь сказку!

Нет ответа.

- Мам, поставь послушать этот сланец!

Мама не слышит. Она в наушниках. Входит отец:

- Пэмела, не мешай маме работать!

- Нам в гимназии велели сказку прослушать! - требовательно говорит Пэм и топает ножкой.

Мама снимает наушники.

- Что происходит, черт возьми? Я же сказала, мне надо до завтра сдать эту работу, я уже десять минут не могу найти в библиотеке нужную интонацию для третьей фразы, а у меня текст на тридцать минут! Лапусь, убери ребенка куда-нибудь.

- Мам, мне надо это поставить.

Звонок раздался в пять утра, и я не сразу понял, что это звонок, а потом не сразу нашел коммуникатор. Звонок умолк, и я опять провалился в глубокий сон, но через минуту коммуникатор ожил снова.

-- Слуррршаю! - прохрипел я, чувствуя, как голосовые связки встали поперек горла и перехлестнулись.

-- Алекс? - раздался знакомый голос и сразу появилась картинка. - Я прилетела, Алекс! Представляешь? Я прилетела!

-- Женя? - удивился я, натягивая простыню чтобы не сверкать перед коммуникатором волосатой грудью. - Женечка? Ты где?

-- Как где? Под Москвой, в галактическом порту! Ты получил мою мыслеграму?

-- Нет...

-- Я так и знала.

-- Женечка! Тебя встретить? - Остатки сна улетели, мозг начал соображать, и даже голосовые связки расправились. - Погоди, дай прикинуть... Если я сейчас подниму флаер и закажу траекторию до порта - буду там только через час...

-- Ни в коем случае! - перебила Женечка. - Никаких флаеров! Я сама прекрасно доберусь. У вас тут что-нибудь ездит?

-- Ну конечно, - удивился я. - Ездит, и летает. Всегда летало.

-- У вас не опасно в такое время садиться в такси?

-- Насчет такси не знаю, они денег много хотят, но в рейсовом аэробусе - почему же опасно?

-- У вас же на Земле живут террористы... - вздохнула Женечка.

-- В такое время они всегда спят, - пошутил я.

-- А во сколько просыпаются террористы? - спросила Женечка абсолютно серьезно и, не дождавшись ответа, деловито продолжила: - Ладно, попробую добраться. Ты живешь все там же, в своей глуши?

-- Почему глуши? Третий округ застройки - это двадцать минут от центра.

-- Все в той же крохотной квартирке? Ладно, встречай... - она ослепительно улыбнулась и коммуникатор погас.

Я вскочил, торопливо умылся и понесся в маркет за продуктами.