Петкутин

Es muss sein
Спустился снег – тысячеглазый бог
снежинки – радужки, а таянье – прозренье.
Но, прежде чем водой у наших ног
развоплотиться, целое мгновенье
летящий взгляд парит напротив нас
и узнает в телесной оболочке
подобные себе две пары глаз,
чьи малые чернеющие точки
зрачков – как обещание конца,
как жерло пламенеющего ада,
как "Es muss sein"* без пола и лица,
как будто смерть близка… но так и надо.

* Эс мус зайн - Это должно быть (нем.)

Петкутин

* * *
Не сегодня завтра азот закипит в крови
от внезапного всплытия, азбукой Морзе сердце
выбросит позывные смерти: SOS (т.е. c'est la vie),
затараторит, переключаясь на килогерцы.

(Сон это первая фракция смерти как перегонки
соленого в пресное, эмансипация членов,
неумеренная любовь к деталям, дрожание перепонки,
разделяющей на аполлонов и гуинпленов.)

Петкутин

хорошо, когда речь коротка,
и слова – как фотографа птахи –
в ожидании вспышки, щелчка,
в жестком вороте белой рубахи.

хорошо, когда мысли полны
томным соком неясного чувства,
когда ночи – не речи – длинны,
как романы невротика Пруста.

помогите подвинуть кресло!..
мне внутри себя стало тесно
и не дышится... обожглась
о случайное слово... тело,
мое тело садится... село...
и молчит из высохших глаз,
как зверек из-под одеяла.
я сама себя потеряла,
стерла, выстирала... а ты -
милый мой водяной возница -
ты на каждую мне глазницу
положил поцелуй-алтын
и везешь меня в мрак тщедушный;
борода твоя душит, душит -
или форточка не откры...?
тело спит и не видит. Впрочем,
оно что-то еще бормочет -
с каждым выдохом все короче -
ауслаутно; вне игры.

Гилль

* * *
Падал снег за окном, розовело небо
И во рту детский привкус ржаного хлеба
Уничтожится белой колбаской пасты.
Он стал крупным ученым (немного хмурым
И в очках. На макушке росла тонзура)
Он жалел сейчас, что не гимнастом.

внутри себя предложениями простыми
вокруг него я вырастила пустыню;
здесь только воздух: вздохнуть - значит внутрь дунуть.
Пойдет направо - дюны, налево - дюны.
А раньше - море зелени, мой хороший,
и просто море - mare - и рощи, рощи,
и каждый лист мечтал, что он станет бахом,
орган ревел в голове, завершаясь пахом, -
и нежный ствол тонколистой изящной пальмы

Гилль


Бледнеющий свет фонаря расплывался на шторах
И мертвая люстра темнела на выбеленном потолке
И сладкие отзвуки недослучившейся ссоры
Мешали заснуть, вибрируя в уголке

Подушки. И в зеркале плакал распятый
Фрамугою вырез окна. Телефонный роман
Сливался с аккордами Лунной сонаты.
Был снег на земле. А на небе луна.

Гилль


* * *
Луна лежала на небе. А небо было белым. Как скатерть
И пудель несся. Взбивая асфальт в муку.
И сердце было холодным. Как огурец из банки
А голова горячей. Как собачий язык на бегу.

Там спокойные лица скользят по стене,
Там великие розы мечтаю о сне,
Там стеклянной земли начинается бег,
Там не сможет прожить без души человек,
Там живут, беспокоясь о смысле иного,
Там бредут беспокойные тени былого,
Там ужасное может нести красоту,
Там утопленник тоже верит в мечту.

Светлана Бодрунова
* * *

Ты на матовой лица платине
Обозначишь: очень рад - heartily.
Я нужна тебе? Так вот - на" тебе
Всю меня... Да вот тебя хватит ли,

Чтоб вместить мой выдох - весь, с хрипами,
Тонзиллитом и тоской - Божий яд,
Так впитать, чтоб я была выпита,
Так принять, чтоб не могла больше я

Не обвиняй меня в дожде -
Я не виновна в нем.
Не говори, что мы нигде
И никуда придем.
Не упрекай меня в нужде,
Которой нет всерьез,
Не обвиняй меня в дожде,
Не добивайся слез.

Сжала руки под тёмной вуалью

Сжала руки под тёмной вуалью...
"Отчего ты сегодня бледна?"
- Оттого, что я терпкой печалью
Напоила его допьяна.

* * *
- На щеке во мгновенье намокла
Золотая дорожка... Отрись.
Просто дождь барабанит по стеклам,
Просто питерский ливень... Смирись.

- Мне сегодня впервые приятен
Твой упрек... Говори, не молчи!
- Дальних окон расплывчатых пятен
В темноте не могу различить.

Светлана Бодрунова


Мы в Петербурге не сойдемся:
Он слишком чуден и - велик,
Мы непременно разминемся,
Пересекая напрямик

Петкутин

Значит, снег…
Значит, снег… И ты на фоне снега
все глядишь в мутнеющий проем.
Крупная звезда, наверно Вега,
в завитке запуталась твоем

и погасла. Ветки, ветки, ветки –
сеть морщин над парковой тропой.
На казенной наволочке метки –
отпечаток родины скупой.

Гилль


***
Угол кухни освящался газом
За окном белела темнота
В эту ночь, где крепко дрыхнет разум
В эту ночь, где обморока спазмы
И усмешки в перекрестке рта

А.Иваненко
Б.Богданович

"Тех, кто слушает Pink Floyd, гнать поганою метлой" (стихотворение середины 80х)

В моей квартире вырубили свет.
В моей квартире выключили газ.
Теперь боюсь ходить я в туалет
И ставлю под кроватью медный таз.

Газетчик не приносит мне газеты,
И воробьи на мой балкон не гадят.
Я целый месяц кушаю конфеты:
Мне щи не варят, кашу не готовят.

А.Иваненко
Б.Богданович

* * *
Обстановка "номер раз" -
Спальня, кухня, унитаз.
Комната моя набита
Очень странными вещами.
Беспорядок. Ну а мы-то
Знаем, это не цунами.
Видно сразу, без очков,
На стене - Гребенщиков,
Две гитары, стол, кровать,
Чтоб часок-другой поспать,
Книги с разными словами
Грустно стонут под ногами,
Стол, набитый барахлом -
Разбираться - просто в лом;
Графомании творенья,
Чашка, чай, кусок печенья.
Это - стол, а под столом,
На учебнике одном,

Карл Сандбург

Сложите гору тел под Аустерлицем и Ватерлоо,
Заройте их и дайте мне работать —
Ведь я трава; я покрываю все.

Как страшно... Лишь молчание витрин
Осталось в единении со мною.
Мелькание опошленных картин
И спутник (он прикинулся звездою).

Молчание дворцов и флигелей,
Теней случайных, площадей вокзальных.
Мелькание вперед летящих дней...
И слов, до сожаления, печальных.

Цементирую дырки в огромной стене,
Упоенно работаю шпателем.
И вопрос Афродитой является мне:
«Почему, бля, не стал я писателем?»

Проступает в цементе печатных канва –
Удивились бы стен созидатели:
«Я же школу на тройки не кончил едва,
Почему не пошел я в писатели?»