Автор: Юлия Пинчук



Ка-ра-ул!
Инка посмотрела на меня бессовестными, счастливыми глазами, даже не пытаясь скрыть буратинью улыбку, расплывшуюся по круглой, румяной физиономии, и вышла из комнаты.
Я так и осталась сидеть там, где сидела.
Господи, что же теперь делать-то?
Она же меня убила! Прострелила навылет. Одним словом. Вернее, тремя: "Я выхожу замуж".
А мне теперь куда? В агентство?
Спасибо, это мы уже проходили. Взяв с меня кругленькую сумму, эти друзья обеспеченной части человечества предложили мне Ольгу Петровну - большую, вальяжную даму в очках, которую я никогда не забуду.
Куча справок, свидетельств об окончании разнообразных курсов...
- Ей бы диссертацию писать о домашнем хозяйстве, а не в домработницы наниматься, - мелькнуло у меня в голове.

Петкутин

Es muss sein
Спустился снег – тысячеглазый бог
снежинки – радужки, а таянье – прозренье.
Но, прежде чем водой у наших ног
развоплотиться, целое мгновенье
летящий взгляд парит напротив нас
и узнает в телесной оболочке
подобные себе две пары глаз,
чьи малые чернеющие точки
зрачков – как обещание конца,
как жерло пламенеющего ада,
как "Es muss sein"* без пола и лица,
как будто смерть близка… но так и надо.

* Эс мус зайн - Это должно быть (нем.)

Он не любил новый год. Он никогда не наряжал елки, не дарил подарки и не смотрел голубых огоньков. Он молча сидел, уставившись в одну точку, а перед глазами у него стояло темное шоссе, снег, много снега, и ветер, ветер, который пронизывал до самых глубин души, но маленький мальчик этого не чувствовал. В свете милицейских “мигалок” суетились какие-то люди, они не замечали мальчика, взгляд которого был прикован к черному, еще дымящемуся скелету машины, лежащей в кювете в двух метрах от дороги. На дворе был Новый Год. В этой машине были те, без кого Новый Год для мальчика терял свою суть, ведь этот праздник надо справлять дома, в семье, а от семьи парня теперь осталось не больше, чем от машины. Потом были скитания по дальним родственниками и ужасное чувство одиночества, каждую ночь на первое января. Все веселились, а он уходил куда-нибудь, где его никто не видел и долго плакал. С улицы доносились взрывы петард и смех, как издевательство над несчастьем мальчика.

-Сэр, я начинаю сомневаться, что мы приняли правильное решение.
-Все может быть, но мы его уже приняли…. А в чем именно заключаются твои сомнения, Неракс?
-Армия Смерти будет здесь через два-три дня, а нас слишком мало.
-Не беспокойся, сегодня гонец принес известие о том, что правители верхних земель поняли, что, уничтожив нас, трупы примутся и за них. Венарт, Кардия, Зар, Урты, все присылают нам помощь, сто тысяч не меньше, это увеличит нашу армию в пять раз, кроме того, отряды эльфов с долгих озер уже приближаются к нам.
-Но этого все равно недостаточно, без помощи магов нам не устоять. От Гильдии нет известей?
-Пока молчат, ты же знаешь, что теперь я для них изгой, мои братья хотят помочь, но законы Гильдии не позволяют вмешиваться.
-Но, Владмар, ты же пришел на помощь!
-И потерял все ради чего жил, они все уничтожили, Гильдия не прощает отступников, кроме того….
-Кононов, я надеюсь ты мечтаешь о том, как хорошо подготовишься к экзамену?
Володя вздрогнул и поднял голову: "Что? Извините. Я отвлекся".

Петкутин

* * *
Не сегодня завтра азот закипит в крови
от внезапного всплытия, азбукой Морзе сердце
выбросит позывные смерти: SOS (т.е. c'est la vie),
затараторит, переключаясь на килогерцы.

(Сон это первая фракция смерти как перегонки
соленого в пресное, эмансипация членов,
неумеренная любовь к деталям, дрожание перепонки,
разделяющей на аполлонов и гуинпленов.)

Артем с грохотом ворвался в квартиру, сбросил на полном ходу рюкзак и, не включая тормозов, помчался к себе. Взревели динамики музыкального центра, и тихое пространство нашего жилища заполнилось металлическим лязганьем и визгом.
Совсем недавно я читала о том, что подобная музыка разрушает здоровье, в то время как, например, музыка Моцарта исцеляет. Но не объяснять же это Артему – презрительно покрутит пальцем у виска и решит, что его единственный предок (как же это будет в женском роде?) совсем свихнулся.
Смиренно вздохнув, я подняла с пола потрепанный рюкзачок сына и заглянула в него – мне это милостиво дозволено, поскольку ничего путного с точки зрения Артема там не водится.

Петкутин

хорошо, когда речь коротка,
и слова – как фотографа птахи –
в ожидании вспышки, щелчка,
в жестком вороте белой рубахи.

хорошо, когда мысли полны
томным соком неясного чувства,
когда ночи – не речи – длинны,
как романы невротика Пруста.

помогите подвинуть кресло!..
мне внутри себя стало тесно
и не дышится... обожглась
о случайное слово... тело,
мое тело садится... село...
и молчит из высохших глаз,
как зверек из-под одеяла.
я сама себя потеряла,
стерла, выстирала... а ты -
милый мой водяной возница -
ты на каждую мне глазницу
положил поцелуй-алтын
и везешь меня в мрак тщедушный;
борода твоя душит, душит -
или форточка не откры...?
тело спит и не видит. Впрочем,
оно что-то еще бормочет -
с каждым выдохом все короче -
ауслаутно; вне игры.

Она, как прежде, захотела
Вдохнуть дыхание свое
В мое измученное тело,
В мое холодное жилье.

Как небо, встала надо мною,
А я не мог навстречу ей
Пошевелить больной рукою,
Сказать, что тосковал о ней..

Смотрел я тусклыми глазами,
Как надо мной она грустит,
И больше не было меж нами
Ни слов, ни счастья, ни обид...

Пусть я и жил, не любя,
Пусть я и клятвы нарушу,—
Все ты волнуешь мне душу,
Где бы ни встретил тебя!

О, эти дальние руки!
В тусклое это житье
Очарованье свое
Вносишь ты, даже в разлуке!

По вечерам над ресторанами
Горячий воздух дик и глух,
И правит окриками пьяными
Весенний и тлетворный дух.

Вдали над пылью переулочной,
Над скукой загородных дач,
Чуть золотится крендель булочной,
И раздается детский плач.

И каждый вечер, за шлагбаумами,
Заламывая котелки,
Среди канав гуляют с дамами
Испытанные остряки.

Благословляю все, что было,
Я лучшей доли не искал.
О, сердце, сколько ты любило!
О, разум, сколько ты пылал!

Пускай и счастие и муки
Свой горький положили след,
Но в страстной буре, в долгой скуке
Я не утратил прежний свет.

Гилль

* * *
Падал снег за окном, розовело небо
И во рту детский привкус ржаного хлеба
Уничтожится белой колбаской пасты.
Он стал крупным ученым (немного хмурым
И в очках. На макушке росла тонзура)
Он жалел сейчас, что не гимнастом.

У меня под окном есть детская площадка, а на площадке скамейка, на которой днем сидят заботливые мамаши. Я подозреваю, что они могли бы мне много чего рассказать, потому что болтают они не переставая, но меня почему-то не особо интересуют их проблемы, мне куда более интересен человек, который приходит на эту скамейку ночью.

Он садится на жесткие доски и до самого утра смотрит на небо, и все бы ничего, но человек этот - слепой! Он носит черные очки, темную одежду, у него есть собака-поводырь - толстый, рыжий ламбрадор. Его взгляд направлен вникуда, но только пока он не сядет на скамейку, там он снимает очки и с явным удовольствием сморит ввысь. Я наблюдал за ним целый год, и он не пропустил ни дня. Его засыпало снегом, поливало дождем, он мерз и изнывал от жары, но со скамейки не уходил. Пес явно тоже не понимал привычки хозяина, поэтому он ворчал, а потом лез под лавку - спать.

внутри себя предложениями простыми
вокруг него я вырастила пустыню;
здесь только воздух: вздохнуть - значит внутрь дунуть.
Пойдет направо - дюны, налево - дюны.
А раньше - море зелени, мой хороший,
и просто море - mare - и рощи, рощи,
и каждый лист мечтал, что он станет бахом,
орган ревел в голове, завершаясь пахом, -
и нежный ствол тонколистой изящной пальмы

Гилль


Бледнеющий свет фонаря расплывался на шторах
И мертвая люстра темнела на выбеленном потолке
И сладкие отзвуки недослучившейся ссоры
Мешали заснуть, вибрируя в уголке

Подушки. И в зеркале плакал распятый
Фрамугою вырез окна. Телефонный роман
Сливался с аккордами Лунной сонаты.
Был снег на земле. А на небе луна.

Вчера посмотрел "Адвоката дьявола". Честно говоря ожидал большего. Я ждал процесса над сатаной еще желательно, чтобы его оправдали. Здесь же все сошло к сериальным выяснением отношений, с криками "Я твой папа!", "Да, а у тебя есть родимое пятно на ягодице?" и т.п. вобщем мне там понравился только конец, американцы пока не настолько зажрались, что юристы у них откручивают головы падшим ангелам, и, к счастью, в Голливуде это признают. Но я повел разговор об этом фильме не для того, чтобы обсуждать работу оператора, которая кстати оставляет желать лучшего. Просто этот фильм подтверждает интересную тенденцию. Во многих произведениях, рассуждающих о дьяволе, все заканчивается концом "Божественной комедии". Но если у Данте герой не вступает полемику с высшими силами, то например у Хайнлайна он качает права. При этом аргументы Люцифера настолько убедительны, что даже сам автор не знает что делать и дергает за "стоп кран", роль которого играет любовь. И все на этом заканчивается, зло затыкается и начинает зачем-то кричать. Может кто придумал что-нибудь новое? Подскажите.

Гилль


* * *
Луна лежала на небе. А небо было белым. Как скатерть
И пудель несся. Взбивая асфальт в муку.
И сердце было холодным. Как огурец из банки
А голова горячей. Как собачий язык на бегу.

Впервые за две недели я включаю компьютер с мыслью о том, что не следует оставлять без внимание грядущий новый год. Для меня совершенно не важно когда начинается третье тысячелетие, был нулевой год или не был, я вижу три нуля и вижу, что они делают с людьми. Задумываться о будущем стало модно. И я, как человек, избравший своим символом "Будущую луну", удивился, когда подобные мысли стали стучаться в мою голову. Ведь я давно его для себя определил! Почему, стоя на пороге нового тысячелетия, я вновь думаю о том, в чем не сомневаюсь? И мысли эти заставляют копаться в себе. И, когда я опишу ход своих мыслей, наверное это станет моей исповедью….

Вчера еще в глаза глядел,
А нынче - всё косится в сторону!
Вчера еще до птиц сидел,-
Всё жаворонки нынче - вороны!

Я глупая, а ты умен,
Живой, а я остолбенелая.
О, вопль женщин всех времен:
"Мой милый, что тебе я сделала?!"

Какая же все-таки отвратительная у меня работа! Нет, я понимаю, что никому не нравится отдавать долги, сам не безгрешен, лет триста уже Сизифу карточный долг не отдаю, я ему тогда действительно крупно продулся. А что делать? Меня как раз повысили, вот и праздновали это дело, он, мерзавец, как камнем по башке получит, шибко хорошо играть начинает, надо будет кстати навестить его. Так о чем это я? Ах, да! Долги! Ну, ладно я, мне можно, даже положено, по большому счету, но эти смертные обнаглели совсем! Я считаю так: заложил душу, подписал контракт - отдавай! Так нет же. Они начинают промахи искать в бумагах, прятаться, а иногда так вцепятся в свою никчемную душонку, что семь потов сойдет, пока отберешь. Ладно с первыми и вторыми проблем особых нет, никуда от нашей канцелярии не денешься, а юристы у нас только самые лучше, не подберешься. Но третьи! Цербер их побери! Вот раньше как было, полетаешь вокруг них, покричишь, сожжешь чего-нибудь, клиент сразу готов, и душу и что угодно тебе отдаст. Теперь, можешь орать, пока рога не отвалятся, не помогает! Пуганные они - телевизор смотрят! А за потерянную душу, между прочим, могут разжаловать обратно в надзиратели. Работа неплохая, да платят мало. Кто только эти правила придумал, что добровольно отдавать должен?! На честность что ли рассчитывали? Смешно. Одно утешает, что последнее время клиентура сильно расширилась, наш Главный, даже команду дублеров себе завел, как Дед Мороз прямо. Хорошо ему! Получил подпись и свободен, а мне разбирайся! Вот тут недавно весьма показательный случай был….

Под лаской плюшевого пледа
Вчерашний вызываю сон.
Что это было? — Чья победа? —
Кто побежден?

Всё передумываю снова,
Всем перемучиваюсь вновь.
В том, для чего не знаю слова,
Была ль любовь?

Там спокойные лица скользят по стене,
Там великие розы мечтаю о сне,
Там стеклянной земли начинается бег,
Там не сможет прожить без души человек,
Там живут, беспокоясь о смысле иного,
Там бредут беспокойные тени былого,
Там ужасное может нести красоту,
Там утопленник тоже верит в мечту.

Мне нравится, что вы больны не мной,
Мне нравится, что я больна не вами,
Что никогда тяжелый шар земной
Не уплывет под нашими ногами.
Мне нравится, что можно быть смешной -
Распущенной - и не играть словами,
И не краснеть удушливой волной,
Слегка соприкоснувшись рукавами.

Он вначале боялся выгуливать собаку зимой по вечерам, когда в пять уже темно, а лес, хотя и назывался лесопарком, все равно был темным мрачным, но потом привык и ему это даже начало нравится. Кругом снег, освещаемый луной, на головой ветки деревьев, с которых так здорово стряхивать снег кому-нибудь на голову, собака постоянно приносит длиннющие палки и с их помощью перегораживает всю дорогу, и вот уже не так страшно, не так одиноко.

Утром в ржаном закуте,
Где златятся рогожи в ряд,
Семерых ощенила сука,
Рыжих семерых щенят.

До вечера она их ласкала,
Причесывая языком,
И струился снежок подталый
Под теплым ее животом.

Вот уже месяц огромный город изнывал от жары. Солнце давно вытянуло из воздуха всю свежесть, а сухая земля заполнила его пылью. Листья побледнели, не в силах стряхнуть с себя серый налет, трава пожелтела, раскаленный асфальт во множестве плодил видения призрачной воды. Полдень. На улицах только машины, все пешеходы давно разошлись по работам или по домам, только дети, не успевшие уехать на каникулы, бродят по дворам, занимаясь, по видимому, исключительно важными делами. Но из тесного офиса юридической конторы, где сломался кондиционер, происходящее на улице казалось раем. Миша Кмаров тупо уставился на бумаги, во множестве разложенные на столе, и пытался работать. Пот тек ручьем, а взгляд упорно не желал фокусироваться на тексте документа. Он сделал еще пару попыток сосредоточиться, потом откинулся на кресле и обвел глазами помещение. Белые стены, два окна, несколько шкафов с документами, пять столов, за ними пять сотрудников, все примерно в одинаковом нерабочем состоянии, а над всем этим проклятый ящик кондиционера, который мало того, что не работал, так еще и не желал страдать по этому поводу! Кмаров пошарил рукой по столу в поисках чего-нибудь тяжелого, чем можно запустить в ненавистную коробку, нащупал дырокол, но вместо того, чтобы расправиться с агрегатом, почесал затылок. Потом еще раз и в руке его вдруг оказался засохший березовый лист. Самый настоящий, какие во множестве можно увидеть осенью, но именно осень! И падают они с деревьев, а не с затылков! Михаил повертел листок, понюхал, и выбросил его в мусор, собираясь найти логическое объяснение когда угодно, только не сейчас, думать ужасно не хотелось. Он снова откинулся на спинку и стал разглядывать коллег. Те вначале изображали видимость работы, а потом, вдруг, начали чертыхаться и почесываться, извлекая у себя из волос осенние листья. Люди переглянулись, хором посмотрели на потолок, а потом начали бурно обсуждать происшествие. Сил спорить хватило минуты на три, после чего все снова склонились над бумагами. Их примеру последовал и Кмаров. Через час пришел мастер и починил кондиционер, после чего жизнь вновь стала прекрасна и удивительна, а работа начала доставлять радость.

Сергей Есенин


Мне грустно на тебя смотреть,
Какая боль, какая жалость!
Знать, только ивовая медь
Нам в сентябре с тобой осталась.

Чужие губы разнесли
Твое тепло и трепет тела.
Как будто дождик моросит
С души, немного омертвелой.

- Вы бог?

- Что ты! Быть богом большая ответственность. Надо везде успевать, поступать правильно, а главное обладать совершенно невероятной фантазией. Нет, я не бог.

- Но кто?! Вы может заставить время пойти вспять, просто подумав об этом! Можете создать жизнь и уничтожить всю ее без остатка!

- Хм… Мой друг, ты думаешь это так сложно? Нет, друг, это не сложнее, чем научиться ходить или держать вилку.

- Так может откроете секрет?

Анна Ахматова

То змейкой, свернувшись клубком,
У самого сердца колдует,
То целые дни голубком
На белом окошке воркует,

То в инее ярком блеснет,
Почудится в дреме левкоя...
Но верно и тайно ведет
От радости и от покоя.

Умеет так сладко рыдать
В молитве тоскующей скрипки,
И страшно ее угадать
В еще незнакомой улыбке.

Нужно было выбираться из города, в августе на юге темнеет рано, а в темноте едва ли кто-то остановится, чтобы подвезти троих. О том, чтобы остаться на ночь, не могло быть и речи - чужой город, чужая страна, чужой язык, все чужое и всего лишь несколько франков в кармане - не хватит ни на гостиницу, ни на поезд.

Я лежу одна в комнате, сейчас ночь и я не могу заснуть от воспоминаний, вокруг безмолвие зимы, но для меня мир полон звуков: это голоса людей, пение, и легкая как полет бабочки музыка, музыка Моцарта, то нежная и тихая, то скользящая, убегающая, волшебная. И воспоминания мои то грустные, то светлые, сменяющиеся, как узоры калейдоскопа.

Анна Ахматова

Любовь покоряет обманно,
Напевом простым, неискусным.
Еще так недавно-странно
Ты не был седым и грустным.

Светлана Бодрунова
* * *

Ты на матовой лица платине
Обозначишь: очень рад - heartily.
Я нужна тебе? Так вот - на" тебе
Всю меня... Да вот тебя хватит ли,

Чтоб вместить мой выдох - весь, с хрипами,
Тонзиллитом и тоской - Божий яд,
Так впитать, чтоб я была выпита,
Так принять, чтоб не могла больше я

Gill


Дынно-апельсиновым пейджером и танцами с Пьеро "Аспект пира"

Дивным апрельским вечером на станции метро "Проспект мира"



в 22:31 (я это так точно знаю, потому что как раз смотрел тогда на электронные часы над туннелем) меня столкнули под поезд. Там еще стоял длинноволосый хип недобитый и страстно обнимал белобрысую девушку. Девушка сосредоточенно жевала жвачку. Когда меня скидывали, она так же, я думаю, сосредоточенно смотрела мне в спину.

На переходе на Киевскую-филевскую с Киевской-кольцевой я - оступившись на самом уже верху эскалатора - покатился вниз и сломал себе шею. Играла реклама цирка на Цветном бульваре ("Мой старый цирк родился вновь" и т.д., сами, наверное, помните).

Не обвиняй меня в дожде -
Я не виновна в нем.
Не говори, что мы нигде
И никуда придем.
Не упрекай меня в нужде,
Которой нет всерьез,
Не обвиняй меня в дожде,
Не добивайся слез.

Анна Ахматова

От любви твоей загадочной,
Как от боли, в крик кричу,
Стала желтой и припадочной,
Еле ноги волочу.

Рассказ Шута

Да, я тот самый несчастный человек, что поставил не на ту карту. Вот как это было: мне смутно вспоминается какой-то прокуренный бар, я стою за стойкой (блеск рюмок холоден, блеск бокалов обжигает), и темноглазая девушка, взмахнув белым рукавом, говорит мне: "Выбирай!". И я с идиотской уверенностью ткнул пальцем в Мага. Засмеялась.

Я-то всегда видел себя именно так: в красном плаще, опоясанный ядовитой змеей, приближаюсь к столу. В руке магический жезл, и луна светит только мне...
Ну скажите, ну хоть у кого-нибудь из нормальных людей бывают такие видения? Только у дурака... Вы не поверите: перед выходом из дома я иногда целый час стоял перед зеркалом в прихожей - мне казалось, что в зеленом полумраке стеклянных глубин сверкнули глаза змеи.

Сверкнули глаза. Протянув белую руку, она щелкнула меня картой по носу. И словно полопались все рюмки-стаканы - хохот. Обступил меня со всех сторон. "Шут!"- кто-то заорал мне в ухо. Я открыл глаза - стоял на темной дороге. На мне обычное серое пальто, а вовсе не дурацкий красный плащ моих снов. За мной увязалась какая-то дворняжка - наверно, это она кричала. Нет, вот кто кричал - странный, очень худой человек, быстрым шагом он приближается ко мне. Я не желал с ним говорить, нужно было быстрее найти ту девушку с картами (убить ее!), я повернулся, хотел бежать, но он настиг меня и поцеловал в шею. Какой-то металлический привкус... Светила луна.

Сжала руки под тёмной вуалью

Сжала руки под тёмной вуалью...
"Отчего ты сегодня бледна?"
- Оттого, что я терпкой печалью
Напоила его допьяна.

….Посередине в метре над землей висит будильник в смешном шутовском колпаке с бубенчиками, бубенчики вздрагивают при каждом движении стрелки. Стрелка отсчитала минуту, бубенчики вздрогнули, раздалась трель соловья, звук дошел до стен, отразился от них и превратился в далекий перезвон церковных колоколов. Еще секунда, и снова трель, но колокола не затихают, подпевая соловью. Шаг вперед, ощущение будто спускаешься с холма, будильник продолжает петь, но уже над головой, а помещение становится внушительных размеров пузырем. Шкаф - старая стенка со множеством отделений, закрытых стеклами, где должны быть всевозможные сервизы и безделушки, но вместо этого забитый книгами, выгнулся, принимая форму стены. Выгнулись полки, изменили форму стекла, они только книги сохраняли прежнюю форму и совершенно непонятно было почему они еще не рассыпались по полу.

А ты думал - я тоже такая,
Что можно забыть меня,
И что брошусь, моля и рыдая,
Под копыта гнедого коня.

Или стану просить у знахарок
В наговорной воде корешок
И пришлю тебе странный подарок -
Мой заветный душистый платок.

Пролог.

"Граждане федерации! Сегодня наконец произойдет то событие, которого мы ждали пятьсот долгих лет! Пятьсот лет назад после, победы Земли над Рерарком, мы получили право называться достойными! Мы были внесены в великий посольский список Суторов! С тех пор мы завоевали уважение во всех трех галактиках, увеличили свою территорию в пятьдесят раз, создали единое общество уверенных в себе и своем отечестве людей. Теперь нам не хватает только одного - истинного признания, а оно без сегодняшнего события невозможно! Сегодня, величайшие из всех ныне живущих существ ступят на нашу планету и проведут в лучах ее солнца одни сутки! Специально для встречи Суторов на Земле был построен Дворец Федерации, превзошедший по своим масштабам и совершенству все когда-либо построенное руками человека, вскоре вы сами сможете в этом убедиться - через неделю дворец откроют для всеобщего посещения. Во дворце наши великие гости смогут познакомиться с историей Земли и Земной федерации, увидеть самые значительные достижения человеческой мысли, встретятся с достойнейшими людьми нашего времени, съехавшимися на церемонию со всех концов Федерации. Смотрите же, смотрите в окна и экраны, выходите на улицы, чтобы стать частью истории, участником одного их величайших событий нашей с вами цивилизации!

Крис Аксенова


Всю ночь за окном стоял гул. С крыш сходил снег. Он падал огромными массами вместе с большими сосульками, вызывая сотрясения воздуха и проламывая крыши автомобилей, жавшихся к стенам домов.
Чел стоял, запрокинув голову, глядя в черноту неба и ловя ртом то непонятное, что с него сыпалось. Ему надо было идти во всякие места, где-то его ждали, но он нашел смысл в этой неподвижности, как в медитации, и не мог сдвинуться с места. Около трех часов в полуметре обрушилась очередная лавина, но это не заставило Чела даже пошевелиться. Выход из ступора произошел где-то в пять утра, резко, неожиданно, как пробуждение в страшном сне, когда проваливаешься в пустоту бесконечности и пытаешься ухватиться за реальность любым способом. Внезапное возвращение застало Чела врасплох. Он недоуменно огляделся по сторонам, поправил воротник на старой шинели и направился на другой конец города, тихую окраину, только начинавшую просыпаться перед обычным длинным серым будним зимним днем.

За окном города...чужие,
За окном поезда...чужие,
Облака и дожди чужие.
А ведь это моя страна...

Между нами мосты большие,
Между нами леса густые,
Между нами слова пустые,
Хоть до встречи лишь два звонка.

Крис Аксенова


Холодно, сыро, промозгло. Опять дождь и орут коты.

Никогда не понимала этих животных. Они кричат как маленькие дети, и от этого становится не по себе.

Хочется где-нибудь согреться. Кушать хочется. Правда, сегодня надеяться особо не на что - прочесывание местности не дало сколь-нибудь вразумительных результатов (кажется, так раньше писали в отчетах, но теперь об этом почти никто не помнит).

Какой год на дворе, вам сегодня никто не скажет. У Мартышки есть свои соображения на этот счет, но о них она никому не говорит. Мне думается, эта лемурообразная девица с бело-лиловыми, непривычными к расческе волосами, немного себе на уме, но об этом я тоже молчу. Когда-то давно, опять же не скажу точно, сколько лет назад, но не менее восьми, мы с ней обучались в одном ВУЗе, она готовилась стать математиком, я - естествоиспытателем, и то, и другое было одинаково немодно и непрестижно, но нас-то это не волновало.

На границе нашей спокойно,
А слова и просты, и пусты.
Я, наверно, чуть-чуть непристойно
Разводила меж нами мосты.

Ты прости. Ведь до этого всё же
Я другими была занята.
А потом ощутила я кожей:
Как пропала твоя теплота.

К тому моменту, о котором пойдет речь, я уже вышел из детского возраста. Мне исполнилось шестнадцать лет. Игоряныч, мой друг и одноклассник, уважительно называл меня "папашей" - ему-то было всего пятнадцать! И Чебурашке - пятнадцать, и Еве - тоже пятнадцать, но я с ней знаком тогда не был, и мне, понятное дело, плевать было на то, в каком там месяце у нее день рождения. А вот Чебурашку я тогда даже очень хорошо знал. Он всегда обижался, когда я слегка подтрунивал над его нежным возрастом, грязно матерился и клялся отомстить, но никогда не мстил, потому что про таких, как он, говорят, что они мухи не обидят.

Куколка станет бабочкой,
Дождь перестанет лить
Ночь зажигает лампочки
Утро придет гасить

Тонет в реке безумия
Чья-то земная страсть
С диагнозом "слабоумия"
Станут в больницу класть

В период так называемого "застоя", я никогда не возмущался приездам-налетам своих многочисленных родственников. Ну, едут и едут. Не в гостиницах же им, как они чуть не хором говорили, останавливаться. Это при живой-то московской родне. Не по-родственному как-то, мол, не по-советски.
Да, и понять их в принципе можно было. Им что, охота вот так с места сниматься и в Москву? Эка, мол, невидаль. А надо, мол. Нужда заставляет. Кому деток попытаться хоть в какой-нибудь вуз пристроить. Кому кеды китайские 42-го, самого ходового, размера купить. Кому просто колбасой с апельсинами отовариться. Что, здесь только люди живут?

Часы на видеомагнитофоне всё время показывают 0:00 и мигают. Я двигаюсь вверх-вниз и смотрю, как они подпрыгивают и расплываются.
Нельзя закрывать глаза, потому что я увижу другое лицо, тело, кусок плеча. Я некстати вспомню, как это, когда вообще не думаешь «повернусь так», «ногу сюда», «коленку больно» - потому что взлетаешь, проваливаешься, скользишь, потому что законы физики утратили свою силу полчаса назад, вместе со всеми другими «божескими и человеческими». Можно открыть глаза и неожиданно упереться взглядом под кровать, в пепельницу, или очнуться от ледяного прикосновения стены, или нога запутается в тёплом и пушистом, которое окажется собачим боком – пришла и спит, бедная.

Все кончилось так, как должно было быть - у сказок счастливый конец:
Дракон умирает, убитый копьем, царевна идет под венец.
Негодяй торгует на рынке пером и пухом из ангельских крыл,
А ангел летит высоко-высоко, такой же крылатый как был.
Слова из одной песни.


Знаете, иногда бывает такое, что хочется написать чего-нибудь. Тогда начинается зуд в пальцах, который не спутать ни с чем. Остается только сесть за компьютер и дать волю мыслям с чувствами. Вот тут-то и начинается самое сложное, ибо, роясь в своей голове в поисках мыслей, обычно натыкаешься только на паутину по углам. Куда же подевались чувства? Ага, вот и они. Правда, почему-то не в сердце, где им положено быть по сценарию, а в ушах. Знаете, невинный такой голосок, задающий каверзные вопросики типа: "А зачем тебе все это нужно?" Затем следует рекомендация почистить зубы и лечь спать. И лишь в тех немногих ситуациях, когда эти чертовы "чувства" удается пересилить, начинаются подлинные муки творчества.
Мало-помалу из небытия возникает более или менее целостная картина того, что должно произойти на чистом еще листе. Допустим, появляется главный герой, назовем его мистер Х (далее просто Х для экономии времени). Определяется миссия этого персонажа. Иногда она может казаться читателю сверхважной, но в сей истории мы не будем пудрить ему мозги и вешать лапшу на уши. Итак, цель Х в этом рассказе банальна. Он идет на свидание со своей возлюбленной по имени Б (ну, может ее зовут Беатриса, а может Белла, а может еще как-то - какая разница. Главное, что для краткости ее здесь называют Б). Чтобы казаться более солидным, нужным и весомым, Х по дороге решает купить своей ненаглядной Б букет цветов. Пошарив по карманам и справедливо рассудив, что букеты - удел миллионеров, наш герой снижает планку до одной розочки. Так и разворачивается эта идиллическая картина: улыбающийся Х скачет по лужам навстречу весеннему солнцу и цветочному киоску, а его ненаглядная Б прихорашивается у зеркала, наводя штукатурку к скорой встрече. Через пять минут ей надо уже выходить из дому, но дамам положено опаздывать, поэтому она выйдет через десять. Итак, сюжет предельно ясен и немудрен.

* * *
- На щеке во мгновенье намокла
Золотая дорожка... Отрись.
Просто дождь барабанит по стеклам,
Просто питерский ливень... Смирись.

- Мне сегодня впервые приятен
Твой упрек... Говори, не молчи!
- Дальних окон расплывчатых пятен
В темноте не могу различить.

Светлана Бодрунова


Мы в Петербурге не сойдемся:
Он слишком чуден и - велик,
Мы непременно разминемся,
Пересекая напрямик

Всеволод Гаврилов

Жизнь "за стеклом" для Егора Петухова приостановилась, как всегда, на полуслове, полу жесте героев шоу. Пошли заставка и музыкальный проигрыш, по которому, как на вечевой сход, уже второй месяц спешили все его домашние сгрудиться вокруг японского телевизора, купленного в смутные времена начала девяностых.
"Да, - подумал Егор, возвращаясь к своему обычному вечернему развлечению - кормлению рыбок мелким мотылём. - Тут и призадумаешься".
Да так сильно призадумался, что не заметил, как произнес эту свою думу вслух.
- Ты чего это? - покосилась на него жена. - Заговариваться, что ли, начал? Я тут недавно одну передачу смотрела, так там один врач говорил, что через пиво твое, прямая дорога к алкоголизму.
- Да, ладно тебе. Я, знаешь, смотрю, смотрю на этих бедолаг... А ведь только сегодня понял, в чем смысл этого шоу.
- И в чем же?
- А, смотри. Мы же все тоже: ходим взад вперед, разговоры там разные разговариваем, еду готовим, едим, спим. Всё, как у них. Да и деньги многие также, как они, чудным образом зарабатывают. Кому скажи - не поверят. И всё опять для того, чтобы есть, да иметь угол, где вечером приткнуться.

Надя Кулейкина


Когда я поняла, что все зашло слишком далеко и бесповоротно, мне стало жутко. Так значит, это все не игра, не очередная заморочка, вся в благородстве и романтизме, а холодная, тупая правда? Очевидно, что да. Сначала я просто легла на пол и созерцала трясущиеся трещины потолка, мутную каплю на сизом стекле и ровно ни о чем не думала. Теперь я знаю, что это была попытка выжить посредством безмыслия. Просто отрубиться, а там Бог сделает свое. Потом впала в безудержный пофигизм, и сухие, отрывочные мысли типа: "Герлой больше, герлой меньше", касались моих мозгов и уходили дальше. Да и правда, кому будет особо дело до того, что завтра-послезавтра в сырой комнате загнется некая хипа французского происхождения?

Петкутин

Значит, снег…
Значит, снег… И ты на фоне снега
все глядишь в мутнеющий проем.
Крупная звезда, наверно Вега,
в завитке запуталась твоем

и погасла. Ветки, ветки, ветки –
сеть морщин над парковой тропой.
На казенной наволочке метки –
отпечаток родины скупой.

Гилль


***
Угол кухни освящался газом
За окном белела темнота
В эту ночь, где крепко дрыхнет разум
В эту ночь, где обморока спазмы
И усмешки в перекрестке рта

А.Иваненко
Б.Богданович

"Тех, кто слушает Pink Floyd, гнать поганою метлой" (стихотворение середины 80х)

В моей квартире вырубили свет.
В моей квартире выключили газ.
Теперь боюсь ходить я в туалет
И ставлю под кроватью медный таз.

Газетчик не приносит мне газеты,
И воробьи на мой балкон не гадят.
Я целый месяц кушаю конфеты:
Мне щи не варят, кашу не готовят.

А.Иваненко
Б.Богданович

* * *
Обстановка "номер раз" -
Спальня, кухня, унитаз.
Комната моя набита
Очень странными вещами.
Беспорядок. Ну а мы-то
Знаем, это не цунами.
Видно сразу, без очков,
На стене - Гребенщиков,
Две гитары, стол, кровать,
Чтоб часок-другой поспать,
Книги с разными словами
Грустно стонут под ногами,
Стол, набитый барахлом -
Разбираться - просто в лом;
Графомании творенья,
Чашка, чай, кусок печенья.
Это - стол, а под столом,
На учебнике одном,

1. В коридоре послышалось легко узнаваемое поскребывание Димона. По лицу Хома Хатку пробежала тень гнева, но он тут же овладел своими чувствами; происхождение кшатрия давало о себе знать, но после нескольких лет жизни в буддийском монастыре, он решил пойти по пути Сиддхарты Гаутамы и остановить колесо своих перерождений, подавляя в себе все страсти этого мира. Сосед Дима ничего не знал об учении великого Будды Шакьямуни, поэтому постоянно чувствовал себя одиноким, подобно героям Джека Керуака, и не понятым, его заблудшая в нижних слоях атмосферы душа требовала общения. Но в тот вечер ему опять не повезло - открытая дверь квартиры 234 оставалась несбыточным желанием.

2. Хома Хатку родился примерно в 2в. до Р.Х.. Почему приблизительно? Потому что будучи рожден в семье кшатрия, великого воина и вождя одного из племен, он подобно Учителю, жизнеописание которого Хома Хатку прочел в переводе К. Бальмонта, оставил дом, когда ему исполнилось двадцать лет и отправился странствовать. Отец его готовил сыну банальную карьеру военного, обиделся на выбор Хома Хатку и, чтобы вырвать из сердца всякое воспоминание о последнем, сей же час публично сжег свидетельство о рождении под громкие рыдания жены. Сей необдуманный поступок испортил много крови историкам и хронистам, или просто любителям точных дат.

Карл Сандбург

Сложите гору тел под Аустерлицем и Ватерлоо,
Заройте их и дайте мне работать —
Ведь я трава; я покрываю все.

Крис Аксенова


Сон первый.
Мы спускаемся. Вниз, вниз, вниз.
Мы теряем голову и приобретаем безумную лeгкость, невесомость.
Мы парим, мы растворяемся в бесконечном , огромном ощущении, которое можно испытать только где-то между небом и землей. Мы ловим дьявола за хвост, а потом уже он сам не может догнать нас. Это невообразимый, невозможный полет, который опровергает все законы аэродинамики, оставляя ее где-то далеко, вместе с диффурами, интегралами, и прочей ерундой где-то очень далеко.

Как страшно... Лишь молчание витрин
Осталось в единении со мною.
Мелькание опошленных картин
И спутник (он прикинулся звездою).

Молчание дворцов и флигелей,
Теней случайных, площадей вокзальных.
Мелькание вперед летящих дней...
И слов, до сожаления, печальных.

– Ты его любила? – прошептал вечерний ветер, ласково растрепав неземной красавице белоснежные волосы.
– Я его люблю… – она стояла одна в легком шелковом платье посреди огромного одуванчикового поля, нежная и хрупкая.
– Но он же умер… – она, вздохнув полной грудью, промолчала, и ветер тут же пожалел об этом замечании.
– Это был всего лишь секс или просто любовь? – он поцеловал ее руку и, словно испугавшись, отпрыгнул в сторону.
Она подняла голову и , растягивая слова, прошептала:
– И то, и другое…

Цементирую дырки в огромной стене,
Упоенно работаю шпателем.
И вопрос Афродитой является мне:
«Почему, бля, не стал я писателем?»

Проступает в цементе печатных канва –
Удивились бы стен созидатели:
«Я же школу на тройки не кончил едва,
Почему не пошел я в писатели?»

Ирине

Назарович было его отчество, он так представился мне, и я сразу же получил возможность заметить, что так к нему обращаются все окружающие. Видимо, такие здесь были традиции, что и меня он стал называть неизменно Ильичем, и только молодую жену мою звал по имени. Ему было лет шестьдесят пять, а мне в ту пору не исполнилось пятидесяти, но как он быстро устроился со всеми на ты, то и я с ним сделался на ты, и вообще ласковой улыбкой, немного как будто заискивающей, глазами, лицом, мягким голосом он настолько понравился мне, что я в него чуть-чуть не влюбился. Его щуплая, сухонькая фигура, его общительность и доброжелательность рядом с необыкновенно крупной, могучего телосложения женой, всегда немногословной и хмурой, производили какое-то жалостливое впечатление, еще более располагающее к нему.
Когда я впервые отворил калитку и прошел в их двор, я застал хозяев посреди многочисленного общества. Они сидели за большим столом и обедали на открытом воздухе.