К тому моменту, о котором пойдет речь, я уже вышел из детского возраста. Мне исполнилось шестнадцать лет. Игоряныч, мой друг и одноклассник, уважительно называл меня "папашей" - ему-то было всего пятнадцать! И Чебурашке - пятнадцать, и Еве - тоже пятнадцать, но я с ней знаком тогда не был, и мне, понятное дело, плевать было на то, в каком там месяце у нее день рождения. А вот Чебурашку я тогда даже очень хорошо знал. Он всегда обижался, когда я слегка подтрунивал над его нежным возрастом, грязно матерился и клялся отомстить, но никогда не мстил, потому что про таких, как он, говорят, что они мухи не обидят.


То был теплый и уже по-летнему вонючий вечер. Пьяненькие и безденежные, мы сидели на влажной искареженной лавке в самом загаженном уголке парка. Над головой шелестели свежими листиками липки, а под ногами - обрывки газеты "Спидинфо" и рыбья шелуха. Слева раскинулся огромный куст, скрывавший от нас семенящих по аллее бабулек. Справа, за пыльной чугунной оградой, тянулись убогие зады коммерческих палаток. И из-под куста, и со стороны палаток ветерок то и дело доносил ядреный запах мочи. Нет, будь мы потрезвей, пожалуй, торчать бы в этом гадюшнике не стали.

Чебурашка, самый бухой, сделался вдруг очень агрессивным. С виду он спокойненький, бледный и хиловатый, но во хмелю хулиганит. Однажды (дело было, что характерно, на день милиции) он самостоятельно снес детский домик на площадке перед детсадом, а потом никак не мог поверить в дело собственных рук. Сначала все удивлялся, а после даже возгордился.

А сейчас ему захотелось спалить облупленную лавку, на которой мы упокоили свои драгоценные задницы. Спьяну Чебурашка никак не мог добиться от зажигалки огня. Он суетился , перебрасывал с одного места на другое свои тощие конечности, просительно заглядывал в лицо и скулил:
— Ну, мужики! Ну вы чо, а? Помочь не можете, суки вы такие?

Ни я, ни Игоряныч не откликнулись на этот крик души. Но когда Чебурашка заверещал по новой, и уже матерно, Игоряныч встал и отнял у него зажигалку.

Тот замолчал, но ненадолго. Вскоре он снова заскулил:
— Пошли звякнем! Мне нужно звякнуть!
— Куда это? - поинтересовался Игоряныч.
- А к бабе моей! - соврал Чебурашка: нет у него никакой бабы. Впрочем, становилось понятно, что он от своего не отступит.
— Ладно, пошли, - вяло пробормотал Игоряныч и звучно рыгнул.

Мы вышли из парка и направились к метро. Здесь жизнь текла согласно раз и навсегда установленным правилам: ласково ухмылялось весеннее солнце, бабушки в рваных плащах торговали "Беломором", в куче картонных коробок крепко спал вонючий бомж. Немного в стороне резвились лохматый кобелек и сучка, третья псинка жадно и ревниво наблюдала сцену собачьего любодеяния и тоскливо брехала.

У каждого было свое занятие, и мы казались лишними, праздные и не слишком пьяные.
- Пойдем звякнем! - радостно вопил Чебурашка, завидев неподалеку телефонную будку. Мы еле поспевали за его не очень твердым шагом.
- Ну, куда тебе звонить, дурик! Иди лучше проспись, - укоризненно бросил Игоряныч. Но Чебурашка не слушал - он ворвался в будку, прижал трубку к оттопыренному уху, блаженно улыбнулся, медленно поднял тощий палец с обгрызенным ногтем и, с трудом попадая в нужные прорези, набрал "ноль-четыре".
- Ал-лоу! Ал-лоу! Это сектор газа? Это сектор газа, спрашиваю! Что? Как это что! У нас тут весь район загазован... Где хулиган?! Нет, я не хули... да что же вы кричите, женщина?! - и, одурев в конец, Чебурашка визгливо заверещал в трубку: - Теть, а теть, может, вам сперма нужна? Недорого возьму!

На этом разговор с оскорбленным Мосгазом окончился. Разомлевший Чебурашка сник и попросил у Игоряныча сигаретку. Тем временем я и не заметил, как сам оказался в этой чертовой телефонной будке. Просто мне захотелось кому-нибудь позвонить, а звонить-то было некому. И тогда я набрал три первые цифры своего собственного телефонного номера, а потом просто от балды - "один-два-три-четыре". Жетона у меня, понятное дело, не было, и поэтому, чтобы обмануть жадину-автомат, я наметанным движением оттянул вниз рычаг. В трубке раздались длинные гудки. Я напрягся. Долго никто не подходил. Наконец я услышал голос и, надо же, женский!
- Алло?!.. Алло?!.. Говорите же! - заговорил он немного испуганно и просительно. И тогда я понял, что голос-то молодой, девчоночий.
- При-и-ивет! Не узнаешь? Нет, правда не узнаешь? - я так и захлебывался.
— Н-н-не очень, - признался голос.
- Как не узнаешь! Ну, дела! Нехорошо так быстро забывать друзей! Ну, как она, жизнь молодая?
- Да так себе... Нет, а кто это все-таки звонит? Может, Вы не туда попали?
- Как это не туда? Что же, я твоего голоса, что ли, не узнаю? - я говорил громко и немного обиженно (это обычно обеспечивает необходимый эффект). - Это же номер 1451234?
— Да... - голос совсем растерялся.
- Ладненько. Рассказывай подробно, как живешь, что делаешь! Как дома дела?
- Ну ничего... Учимся понемножку... (ага, так это студентка, а может, даже, пэтэушница или школьница!)
— Ясненько... Ну, а как на личном фронте?
- Извините, а кто это все-таки звонит? - голос, видимо, справился с растерянностью и заговорил довольно решительно.
— Так ты правда не узнаешь?
В ответ я услышал "пи-пи-пи". Бросила трубку. Стерва! А впрочем, зря я это насчет личного фронта полюбопытствовал.

Несколько секунд я стоял дурак-дураком и слушал это самое пипипиканье. Потом повернулся и вылез из будки.

Кореша мои млели на скамейке неподалеку. Они закурили, и по их рожам было понятно, что верх блаженства достигнут. Игоряныч лениво поинтересовался:
— С кем это ты?
Мне почему-то не захотелось ничего ему объяснять. Я веско заметил:
— Любопытной Варваре на базаре кое-что порвали, слыхал?
Игоряныч пожал плечами.

* * *

В тот вечер мы еще долго шлялись вокруг метро, чуть не угодили в ментуру, потом нацарапали угольком на глухой бетонной стене неприличное слово и разошлись.

Когда я вернулся домой, мачеха обнюхала меня с головы до ног и сказала:
— Олежк, от него как-то подозрительно пахнет...
Но отец ничего не ответил, потому что он смотрел по кабельному какой-то боевичок с Арнольдом, и ему было не до меня. Мачеха сделала обиженный вид и ушла на кухню кипятить Юльке молоко.

Ночью я долго не мог заснуть. родители допоздна смотрели телик. Чтобы не разбудить Юльку, они приглушили звук, так что слов я разобрать не мог, и они сливались в гнусное бормотанье, которое абсолютно не давало спать.

Я лежал с открытыми глазами. Прямо передо мной зеленели цифры на табло часов; за шкафом урчал телик и горел ночник. С своей кроватке с бортиками скрючилась Юлька. Было душно, и кусались первые весенние комары.

Ровно в половине первого ночник погас и заткнулся телик. Родители заговорили о чем-то шепотом.
Потом все стихло, а потом они занялись любовью. Скрипел старый диван, и я видел отражения их силуэтов н стеклянных дверцах стенки. Мне и вовсе расхотелось спать. Я сбросил с себя одеяло и вытянул ноги. Диван все скрипел, скрипел... Толком разобрать, ЧЕМ так занимаются родители, я не мог, - темно было, да и что там различишь в стеклянных дверцах! - но только в голову полезли всякие дикие фантазии, а на душе сделалось гадко-прегадко. И быстро же все меняется, подумалось мне. Смотри-ка, и четырех лет не прошло с того дня, как умерла мать, а отец трахается с другой бабой, и все это вроде как в порядке вещей. И откуда она взялась, мачеха? Когда я в первый раз ее увидел, она показалась мне очень доброй и усталой. Красивая она или нет, я не понял: мал еще был и в таких делах не смыслил. Когда она переехала к нам и они с отцом поженились, я долго не мог привыкнуть к ее рваному халату, овощным супам и резкому голосу. Потом как-то раз отец мне сказал, что скоро у меня появится брат или сестра. Может, он думал, что я с ума сойду от счастья, а я, наоборот, сил нет затосковал. До этого я никогда не думал о том, что там у них с мачехой бывает по ночам, когда я крепко сплю носом к стенке. Не то, чтобы я думал, что у них там платоническая любовь, нет, я вообще ни о чем таком не задумывался. Но после... Я стал специально дожидаться того момента, когда они потушат свет и начнут заниматься этим самым, ревновал отца к мачехе, как сумасшедший; мне вообще казалось, что я тут - третий лишний и что отцу я на фиг не нужен.

Но самое скверное заключалось в том, что мне самому хотелось женщины. Когда диван переставал скрипеть и я наконец засыпал, мне снились такие вещи, что язык не поворачивается рассказать. Чего я только в своих снах не выделывал! А потом я стеснялся выбрасывать свои порты в грязное белье, потому что мне стыдно было даже представить себе, как мачеха, перебирая грязные рубашки и носки, наткнется на них, а они... ну, короче, я одно время сам свои трусы стирал.

Вот что значит жить в однокомнатной малогабаритной квартире! Я бы с удовольствием перебрался спать в кухню или прихожую, да хоть в санузел, но там же развернуться негде, не то что раскладушку поставить.
А потом родилась Юлька. Помнится, ей еще долго не могли имени подобрать. Отец предлагал назвать как-нибудь попроще, Таней или Наташей. Мачехе, наоборот, нравились мудреные, а по-моему, просто дурацкие имена: Ангелина, Эльвира и тэ дэ. Я было влез со своим предложением, но они меня даже слушать не стали. Месяц спорили, а потом взяли и назвали Юлией!

В первые недели после ее рождения обо мне редко вспоминали: я шлялся где хотел, приходил домой заполночь. Но длилась эта халява недолго. Ясное дело, пока родаки нянчились с Юлькой и не тыкали меня мордой в учебники, школу я слегка подзабросил. Но однажды моя классная позвонила мачехе и сказала, что у меня выходят в полугодии бананы по физике, химии и истории. Все, благодать закончилась. Мачеха заахала и заохала, обещала классной принять все от нее зависящие и приняла: запретила мне всякие сношения с внешним миром во внешкольное время и повадилась каждый божий день проверять, сделал ли я домашку. Ну, она добилась своего. Я исправил положение по химии, истории и даже физике, но устал, как собака, изнервничался и испсиховался. Еще бы! Гулять меня не пускали - вечерами я кис над тетрадками и слушал, как воет Юлька; мачеха ежедневно пилила меня за то, что от меня одни несчастья, что я только жру за троих, а денег и так не хватает... Мне надоедало, и я уходил в сортир, громко хлопнув дверью.

* * *

И вот теперь я лежал в темноте и вспоминал обо всем этом. Очень хотелось курить. Мне представилось, как завтра с утра по дороге в школу я стрельну сигаретку и наконец закурю... Вот бы повезло, и досталась "Ломинка" или "Кэмел". Но это жди! Хотя я не сноб, могу перебиться чем угодно, хоть "Беломором". Все это были довольно приятные мыслишки, в смысле, про сигареты. Я кое-как отвлекся от диванного скрипа и наконец уснул.

* * *

Утро настало ужасно светлое. Вовсю светило солнышко, везде из земли лезла свежая травка, а у меня так и раскалывалась башка, и настроение, надо сказать, было препаршивое. Я приплелся в школу злой и вялый. Весь день мне не везло. Сначала я чуть не поцарапался с Игорянычем, потом разжился бананом по геометрии. Дома мачеха, естественно, подняла крик, вспомнила мне все мои прежние прегрешения, обозвала кретином и неблагодарным и не пустила на улицу. Я еле-еле дождался того момента, когда она отправится во двор выгуливать Юльку. И когда за ней наконец-то хлопнула входная дверь, я почувствовал себя человеком: почти целых два часа можно было делать то, что хочется.

Сперва я послушал Летова (у меня клевая коллекция его записей - собирал почти полтора года), потом сам потренькал на гитаре, подымил с балкона. Потом захотелось кому-нибудь звякнуть. Я долго сидел и прикидывал, кому. У Чебурашки телефона нет, с Игорянычем общаться не хотелось. Впрочем, ему звони - не звони, все равно дома не застанешь. Можно было, конечно, потрепаться с кем-нибудь еще - у меня знакомых завались! - но вот как-то никто не приходил на ум. И тут я взял и набрал три первые цифры собственного телефонного номера, а потом еще единичку, двушку, тройку - четверочку. "Что же это я делаю?!" - подумалось мне; кончики пальцев похолодели, а на ладонях выступил пот. "У телефонного аппарата", - донеслось из трубки. Говорил явно мужик. "Батя ее, наверное", - подумал я и с облегчением уронил трубку на рычаг.

Последующие четверть часа я от нечего делать кормил рыбок в аквариуме, листал настенный календарь с японскими девушками в одних купальниках и просто глазел в окно. С каждой минутой мне становилось все яснее, что до девчонки вчерашней я дозвонюсь. Это как в песне: "Телефон и твой номер тянут меня, как магнит". Конечно, я смутно осознавал, что мне ей и сказать-то нечего. Придется как-то объясниться, попросить прощения, что ли. Скорее всего, пошлет, решил я. Но попытка - не пытка, и я рискнул: набрал-таки в третий раз в своей жизни этот чертов номер и, надо же, услышал ЕЕ голос. Сначала я так обрадовался тому, что не нарвался на кого-нибудь из ее родственников, что несколько секунд слова не мог вымолвить - просто молчал и слушал ее такой знакомый голосок:
— Алло?.. Алло?.. Говорите же!
Она немного помолчала, неуверенно постучала по трубке и дунула в нее пару раз. Тут я и очнулся.
- Але, - выдавил я и снова замолчал. Чего дальше-то говорить? Почему-то очень не хотелось, чтобы она бросала трубку, и тем не менее я молчал.
— Алло, кто это? Говорите! - требовал голос.
Я сделал над собой огромное усилие, открыл рот и пробасил совершенно чужим голосом:
— Привет!.. Не узнаешь, что ли?
Тут из трубки раздался хохот - такого я, честно признаться, меньше всего ожидал.
- Опять двадцать пять! Ну, не узнаю - это мы уже вчера выяснили. Нельзя ли чего-нибудь новенького выдумать, что ли?
Я потихоньку впадал в панику.
- Ну, согласен, дурацкая шутка. Ну с кем не бывает? Вот, хочу извинения попросить...
Голос помолчал, а потом спросил немного насмешливо и даже свысока:
— Как вас зовут, молодой человек?.. Если, конечно, не секрет...
Ничего себе, только и успел я подумать.
— Ну почему секрет... Даней зовут.
— А лет вам сколько?
Это ей еще зачем знать. Что она там, дело на меня заводит? Можно было пошутить, сказать, что мне стукнуло сто сорок три, или, наоборот, просюсюкать: "Завтла сесть испойнися", но больше шутить не хотелось.
— Ну, шестнадцать, - ответил я с вызовом.
- Так вот, Даня, шуточки у тебя не по возрасту. Дурацкие довольно шуточки!
— Ой, ну извини! - взмолился я. - Ну с кем не бывает!
Разговор заходил в тупик. Требовалось срочно сменить тему.
- А тебя-то как зовут? - спросил я в лоб. На другом конце провода раздался еле слышный смешок.
— Евой, допустим.
Евой!!! Больше я не мог терпеть. Эта стерва издевалась надо мной, и я перед ней был абсолютно бессилен.
— Евой!.. Какое красивое имя!.. А меня - Адамом! Будем знакомы!
Тут бы мне в меру бросить трубку и послать эту дурочку ко всем свиньям, но я почему-то этого не сделал.
- Да нет же, тебя Даней зовут, - насмешливо и рассудительно отозвался голос. Я окончательно рассвирепел.
- Нет, Даня - это партийная кличка, а зовут меня Адамом! - я старался говорить как можно более спокойно и ядовито.
- Да ты зря злишься! - весело ответил голос. - Меня на самом деле зовут Евой.
Сказано это было очень просто и серьезно - я поверил. Помолчал немного, остывая, обдумывая положение.
— Да?
— Да.
— Вообще-то, красивое имя.
— Ты уже говорил.
— Еще раз сказал, нестрашно.
Мы опять помолчали.
— Учишься? - спросил я наконец.
— Ага.
— В школе?
— Как тебе сказать... не совсем... В лицее учусь.
— Это как - в лицее?
— Да... учат всяким штучкам мудреным...
— Н-да. А я вот в обычной школе кантуюсь, в общаге.
— Ух ты, круто!
- Чего ж крутого? - удивился я. Видела бы на мою церковно-приходскую! Богом забытое место.
— Халява, наверное!
- Есть немного. Пьют все, курят. И девчонки курят. У вас-то, небось, о таком и не слыхали - лицей все-таки!
В ответ девушка со странным именем почему-то многозначительно захохотала. Странная какая-то девушка! Мне никак не удавалось ее представить, и это немного беспокоило. Может, она ничего себе, а может, страшная, как смертный грех. Хотя разговорчивая девчонка - такие обычно симпатичные. А впрочем, раз на раз не приходится!

Короче, потрепались мы с четверть часика. К появлению мачехи с ревущей описавшейся Юлькой я узнал, что Ева любит читать, варить борщ и ненавидит смотреть телик. Н-да, разные на свете бывают люди! По крайней мере, такие, которые бы не уважали телевидение, нечасто встречаются.
В конце концов, осмелев, я брякнул:
— Ев, ничего, если я тебе на днях звякну?
— Ничего, - ответила она, на сей раз даже не хмыкнув.
Продолжать разговор было невозможно: мачеха вернулась злая и уже пару раз что-то пробормотала насчет "бездельников, которые по часу на телефоне без толку висят". Я попрощался с Евой и пошел сражаться с учебником по биологии.

* * *

Ночью, когда за шкафом волнующе заскрипел диван, я снова сбросил с себя одеяло и вытянул ноги. Я думал об этой девчонке, о Еве, пытался представить себе, какая она. Хорошо бы длинноногая, с большой красивой грудью, высокая... Единственная девчонка, с которой у меня было серьезно, была ненамного ниже меня, а во мне, между прочим, метр восемьдесят пять росту. Наташей ее звали. Дело было в деревне, после девятого класса. Ей было всего тринадцать лет, но она уже вовсю красилась и ходила в коротенькой юбочке. Не знаю, чего она во мне нашла, но мы с ней целый месяц гуляли, целовались и все такое. По правде сказать, до нее я и целоваться-то не умел - не с кем было. Ко мне девчонки не особенно липнут: я заурядный. Да и вообще, им, по-моему, нравятся только кареглазые, а у меня глаза, как у Сергея Есенина, - голубые!

Всю ночь мне снилась то Ева, то Наташка поочередно. Я и сам себе привиделся. Чего я там только в своем сне не вытворял! Всю ночь - одна сплошная сцена разврата, и среди всего этого я, красавец и кач.

* * *

Утром мачеха разбудила меня без десяти семь. Не то, чтобы рано, да я и не привык позже вставать, но в тот день я еле продрал глаза. После такой обалденной ночи все вокруг казалось серым, паскудным и шершавым.

Я нехотя побрел в ванную, уныло глянул в зеркало, и меня так и передернуло: стоит какой-то взъерошенный в одних портах, глаза снулые, ресницы слиплись и торчат во все стороны. Страх! Настроение совсем упало. Я поцарапался бритвой и попал мылом в глаз.

На завтрак мачеха сварила манку. Терпеть ее не могу, в смысле, манку. Хотя мачеха тоже не подарок.
Я честно попытался проглотить хотя бы пару ложек - не тут-то было! Каша застряла. Мачеха покачала головой и убрала тарелку.
Я как раз допивал свой чай с лимоном, когда отец вышел зачем-то в прихожую: может, хотел достать свои сигареты из кармана куртки или что-то в этом духе. В темноте он, наверное, ошибся карманом, потому что через минуту вернулся на кухню с перекошенной от бешенства физиономией и швырнул на стол мою пластмассовую зажигалку и пустую пачку из-под "Родопи". Все, это конец, успел я подумать, пока отец несколько секунд смотрел на меня, не мигая, наливавшимися кровью глазами. Потом он наотмашь съездил мне по морде, потом еще раз, и еще раз... "Гаденыш, - услышал я хрип, - еще раз найду, изобью - мать родная не признает!" И ударил меня напоследок, неловко задел рукавом мою недопитую чашку, и она, опрокинувшись, покатилась по столу. Остатки чая с лимоном растеклись по клеенке, а в образовавшейся лужице плавала моя зажигалка и пустая пачка из-под "Родопи"...

* * *

На улице все было как-то не по-майски: холодно, хмуро. Солнце то вылезет, то снова спрячется в тучках - не люблю такую непонятную погоду. Неприятно, когда люди вокруг одеты слишком легко и мерзнут.
Я шел в школу совсем убитый, поддевая по дороге попадавшиеся камешки. Потом мне попалась смятая банка из-под пива "Туборг", и я ее пинал до самой школы.

До начала уроков оставалось минут десять. Я убивал время на знакомой лавочке с сигаретой в зубах, когда на школьном дворе появился Игоряныч. Его ни с кем нельзя спутать: необъятная дутая куртка сиреневого цвета, громадные грязные кроссовки. Да, еще Игоряныч носит учебники почему-то только в хозяйственных сумках - в то утро в штопаной авоське, беззаботно закинутой на плечо. Его широкая рожа со сросшимися бровями и целой россыпью фиолетовых прыщиков на лбу радостно мне улыбалась - он, похоже, забыл о вчерашней ссоре. "Забыл, ну и слава Богу", - подумал я.
— Здорово, Даньче-папашка! - воскликнул он.
— Привет, - сдержанно ответил я.
- Чего это ты набычился? - весело спросил Игоряныч и, не дождавшись ответа, хитро подмигнул. - Я, Дань, сегодня богат, как никогда. Мать на жрачку кучу бабок отвалила. "На, - говорит, - сынок, купи себе котлетку, компотик - пообедай".
— Ну и чего? - отозвался я безучастно.
- Как это чего? - изумился Игоряныч. - Пить пошли! Пивка купим, винца. Бабок за глаза хватит.
Я взвесил все "за" и "против". "Против" были ничтожны.
— Пошли, - решился я.
Игоряныч еще больше оживился. "Что-то стало холодать - не пора ли нам, хо-хо, принять?" - ласково пропел он.

Главное в такой ситуации - побыстрее смотаться, не попав на глаза начальству. Мы народ опытный, проворный - ушуршали незаметно, по-английски.
- Ну-с, с чего начнем, - поинтересовался Игоряныч, когда мы оказались на безопасном от школы расстоянии.
— Давай, знаешь, по пивку, - предложил я.
- Идет, - согласился Игоряныч, исчез и через минуту снова появился с двумя бутылочками "Тверского темного". Пили смакуя, без суеты - пиво оказалось холодненьким, свеженьким.

Потом захотелось чего посущественней, но бабок хватило только на какую-то кустарную "Сахру" и на пластиковый одноразовый стаканчик. "Это еще зачем?" - недоумевал я. "Ты что, алкаш, что ли, тут самый из горла пить?!" - возмутился Игоряныч. Ему, видите ли, принципы не позволяют пить по-простому, нужна посуда. Ладно, каждый блажит по-своему.

Не так-то просто найти подходящее для выпивки место в наших краях - мы, по крайней мере, битых полчаса искали свободную укромную лавочку или еще что-нибудь вроде этого. Сунулись было в какой-то подъезд, но приподъездные бабульки расшумелись не на шутку - пришлось отступить. И тут я вспомнил про одно клевое местечко - детский сад, в котором Чебурашка еще домик на площадке поломал - я про это уже рассказывал. Этот детсад постоянно ремонтируют, он весь огорожен-перегорожен, одни заборы да битый кирпич, но зато всегда безлюдно: никаких строителей я там ни разу не видел. Игоряныч одобрил мою идею, и мы двинули. Крепко прижимая к груди пузырь, он то и дело крякал: "Эх, скорей бы доскакать - душа горит!"

Во дворе детсада, как и предполагалось, никого не было. Вообще он имел заброшенный и печальный вид. Мы устроились в облупленной деревянной беседке во дворе. С помощью ключей от квартиры Игоряныч отколупнул пробку с пузыря; пили по очереди и строго поровну, неторопливо, степенно. Время от времени перекуривали. Разговаривать не хотелось, да и не тот человек Игоряныч, какому можно рассказать что-нибудь посерьезней: он или прохлопает ушами, или обстремает тебя самым откровенным образом. Зато и он никому не надоедает своей личной жизнью - и на том спасибо.

Мы разлеглись на прогнивших лавках. Нас немножко развезло, и захотелось подвигов.
Сами не поняли как, очутились мы в Новогиреево - я там сроду не был. Часа два шлялись без делу по улицам, матерились от полноты чувств, покорешились с какими-то гопниками, те угостили нас разливным пивом. Время текло незаметно.

* * *

Домой я вернулся позже обычного. Будь родаки дома, они б сразу учуяли неладное: пасло от меня, что называется, будь здоровчик. Да и шел я не совсем твердо, ну, не по синусоиде, конечно, но чего не увидит пристальный родительский глаз! Но родаков дома не оказалось: они поехали к бабке и Юльку с собой захватили. Раньше они и меня с собой таскали навестить старушку, но там делать абсолютно нечего: мачеха отмывает кухню и сортир, всеми недовольная, батька валяется на диване, бабка копошится с Юлькой, и все они, то есть бабка, мачеха и отец шпыняют меня, как котенка - сделай то, принеси это.

Ну, уехали, и шут с ними. Совсем мне их рожи видеть не хотелось, особенно батькину. Но ведь просто так, бескорыстно, убраться восвояси они не умеют: оставили мне на телевизоре записку:
"Даня!
Как придешь из школы, разогрей щи (в холодильнике). К чаю возьми пряников. Сходи в магазин за хлебом (батон белого и полбуханки черного) и какой-нибудь карамелью. Мы вернемся часам к шести. С магазином не затягивай, а то там опять хлеба не будет.
Папа и мама".
Папа и мама! Я кисло улыбнулся. Ну и приемчики! Писала явно мачеха: есть у нее привычка раскатать все до мелочей. И при этом ни одной ошибочки!

Рядом с запиской лежало несколько бумажек, я пересчитал, оказалось, - две с половиной штуки. Я представил себе, как вечером, вернувшись от бабки, мачеха с порога крикнет: "Ну как, купил? А сдача где?" Придется все отдать, до рубля: мне карманных денег не полагается, ведь у меня все есть: жратва, шмотки! Да курить вот не на что. Ладно, встречаются же еще на свете добрые души! Стрельнешь на улице сигаретку - глядь, а это "Соврин" или "Мальборо".

Я перечитал эту идиотскую записку. Противно. Во мне назревало что-то совсем нехорошее. Оно царапалось изнутри и просилось наружу.
На часах без четверти шесть - с минуты на минуту они вернутся. О, если б только можно было избавиться от этих рож! Я потосковал еще минутку и решился.
Времени терять нельзя было ни секунды. Первым делом я зачем-то запихнул в свою сумку как можно больше учебников и тетрадей, затем сунул в карман куртки родительские две с половиной штуки - пригодятся еще, подумалось мне. Тут я уж совсем собрался уходить, но, пораскинув мозгами, вернулся в комнату и на обороте этой самой вонючей писульки нацарапал:
"За хлебом не пойду. Только я вам и нужен что бы в магазин бегать. Ну вы мне тоже на фиг ненужны. Я ухожу на всегда. Видал я вас в гробу!
Даниил".

Грубо немножко получилось, но зато эффектно. Я положил свою записку на самое видное место - пусть, как только войдут, так и ошалеют! - и ушел.
Ни на лестничной клетке, ни во дворе родаки мне не повстречались. Везуха! Я почти бегом пересек три двора, проскочил мимо винного магазина, почты, мимо станции метро и наконец оказался в парке. Здесь я был в полной безопасности. Вечерело, и народу было немного. Я брел-брел по знакомым тропинкам и вдруг набрел на ту самую лавочку, где два дня назад Игоряныч отнял у Чебурашки зажигалку, уселся на нее повольготнее и задумался. Дальше-то что делать? Куда идти? Слишком много вопросов для бухой тяжелой головы. Меня клонило в сон, даже чуть-чуть знобило, жутко хотелось жрать - у меня с самого утра маковой росины во тру не было, но одно я знал наверняка: к родакам не вернусь ни за какие шиши, пусть хоть озолотят.

Не знаю, долго ли я торчал в парке, может, пять минут, а может, целый час. Когда я окончательно задубел - надо сказать, погода была не то, чтобы жаркая - в голову пришла первая здравая мысль: а почему бы не пойти переночевать у Чебурашки? Отца у него нет, живет с матерью вдвоем в старой восьмиэтажке, в квартире с высоченными потолками и двухстворчатыми дверьми.

Мать у него - баба не промах. Ей всего тридцать с хвостиком - стало быть, Чебурашкой она обзавелась лет в шестнадцать-семнадцать. Потом раза два, а то и три, выходила замуж, разводилась и так далее. Да уж, бурная молодость. Из себя она белокурая, голубоглазая, низенькая и толстая. Работает в каком-то ресторане поварихой, любит выпить, погулять. Дома бывает нечасто, все больше Чебураха один. Но уж когда она дома, у них там полный набор: водка, закуска, сворованная из ресторана, и куча бородатых краснорожих дядь вась.

Чего удивляться, что Чебурашка выпивает чуть не с пеленок. Среда воспитала! Из школы его погнали после девятого класса, мать засунула его в какую-то гнусную путягу, но на кого он там учится, не знаю ни я, ни Игоряныч, да что там, сам Чебурашка, по-моему, точно не знает. Появляется он там раз в неделю и всегда ненадолго. Компания у него там тоже, что надо: пьют запойно, общаются только матерно, - крутые очень. Впрочем, ни Чебурашку, ни его мамашу все это особо не тревожит. Он-то хорошо знает, что никуда ему не деться, от армии не откосить, а после все равно где-нибудь придется горбатиться, а где, кем - какая разница? Может, дворником, а может, слесарем-механиком, - про свои виды на будущее Чебурашка говорит так: "Коль не турнут из путяги - буду гайки закручивать, а погонят поганой метлой - тоже не пропаду: пойду сортиры чистить". Ну не всем же, в конце концов, становиться директорами акционерных обществ. Кому-то приходится чистить сортиры, куда эти самые директора ходят.

* * *

Жил Чебурашка неподалеку. Можно было добраться на троллейбусе, но ждать было влом, и потому я неспеша побрел сначала мимо бурых пятиэтажек, потом дворами, потом по узкой тропинке между старой котельной и бетонной стеной стадиона.
Я вошел в Чебурашкин двор, темный и вонючий из-за необъятной помойки, которую, похоже, не вывозили недели три; постоял-посмотрел, как в окнах там и сям зажигается свет. Интересно, как Чебурашка с матерью угодили в такой дом? Пусть живут безалаберно, грязно, с тараканами и так далее, зато комната громадная, окна светлые, высокие, потолки с лепниной...
Я неуверенно вошел в подъезд, медленно-медленно поднялся по лестнице на шестой этаж. Тут на меня что-то такое напало, я прислонился к стенке и задумался, на этот раз, о какой-то ерунде, даже не помню точно, о какой. Когда на лестничной клетке сделалось и вовсе темно, я потоптался на месте и позвонил в дверь Чебурашкиной квартиры.

Долго никто не открывал. "А что, если никого нет дома?!" - подумалось мне. Но мысль казалась такой неуютной, что я прочно упрятал ее в подсознательную область. Внезапно дверь распахнулась, в лицо мне ударила полоска света, и я увидел Чебурашку, костлявого, лохматого, и, похоже, немного пьяного. Одет он был в драные треники, байковую рубашку, тоже драную, и грязные шлепанцы на босу ногу.

"Здорово-корова!" - Чебурашка широко улыбнулся. Он совсем мне не удивился, так что я даже чуть-чуть обиделся. Но, с другой стороны, ведь это здорово, что есть такие люди, как он. Не лезут в душу.
"Ну, заваливай!" - Чебурашка посторонился, и я вступил в прихожую. А и убогая же это была прихожая! Я как-то раньше никогда не замечал эти блеклые, ободранные снизу Чебурашкиной кошкой обои, батареи пустых бутылок в углу, пыльный лимонного цвета абажур под потолком. Но хуже всего был платяной шкаф - он так и врезался мне в память: старый, рассохшийся, весь облепленный наклейками из дешевых турецких жвачек, с треснувшим зеркалом на одной из створок. Сверху шкаф был завален какими-то бумажными рулонами и обувными коробками, а снизу из-под него торчал ботинок с обглоданными обрывками шнурков размера этак сорок девятого. Уныло екнуло сердце, и мне почему-то вспомнился день маминых похорон. Поганый был денек. Так вот, мы с отцом долго в морге дожидались, когда вынесут гроб: сидели в квадратной комнатушке, прямо напротив окна. На подоконнике стояла консервная банка, доверху засыпанная табачными окурками, а окно упиралось в какую-то дурацкую бетонную стену. Эта стена смотрела так же уныло и удручающе, как этот чертов шкаф.

Я не спеша расстегнул и снял куртку, стащил с ног кроссовки. Чебурашка посмотрел на мои ноги, вздохнул, нагнулся и вытащил из-под шкафа пару истоптанных шлепанцев. Я обулся, и Чебурашка повел меня на кухню. Здесь тоже было довольно неуютно и грязно.
— Мать, что ль, уехала? - осведомился я.
- Да уж неделю как, - бодро ответил он, шумно шлепнув чайник на плиту и зажигая газ.
— Слушай, можно у тебя переночевать? - спросил я напрямик.
- О чем речь, - Чебурашка опять широко улыбнулся. - Жрать будешь?
— Буду.
- Мне мать на жратву денег оставила, а я за три дня все с друганами пропил. Пили не просыхая! Вот, сегодня опохмелялись. Из съедобного у меня только здоровый кусман торта остался. Вафельного. Будешь?
— Валяй.
- Ща... где ж он у меня... - бормотал Чебурашка, лихорадочно роясь в старом буфете. - А! Я ж его на подоконник положил! Специально! Там, вроде, попрохладнее, а то у нас холодильник екнулся...

Чебурашка метнулся к столу и с видом победителя шмякнул об стол промасленную коробку. Внутри оказался приличных размеров кусок еще не испорченного вафельного торта. Тоненько заверещал чайник. Чебурашка вынул из буфета граненый стакан и чашку с отбитой ручкой, плеснул туда немного заварки и щедро залил кипятком.
Торт мы поделили по-братски. Едва откусив, Чебурашка всплеснул тощими лапами и воскликнул:
— Ну я и козел! У меня ж пузырек заначен! Водки хошь?
Еще бы не хочу! Мне после родительских штучек вот только этого и хотелось - я утвердительно кивнул. Уж лучше бы отказался, ведь глодало недоброе предчувствие! Но на душе кошки скребли: немножко хотелось плакать, выть, а тут - водка...

Чебурашка исчез и вскоре вернулся с бутылкой "Столички" под мышкой и бумажным свертком в руке. Осторожно поместив водку в самый центр стола, он выплеснул из чашки и стакана остатки чая, смахнул на пол крошки и бережно развернул сверток. Внутри оказалось несколько баранок, три кружка копченой колбаски и огромных размеров вялое антоновское яблоко. Все это имело печально-несвежий вид.
- С прошлого раза осталось, - пояснил Чебурашка. - Чуть было не позабыл. Надо бы сожрать, а то жалко: пропадет.
Он подсел к столу, замер на мгновение и, внезапно оживившись, потер руки:
— Н-ну, понеслась душа по кочкам!
— Понеслась... - подхватил я невесело.
Чебурашка наполнил до половины стакан, перелил водку из стакана в чашку и снова налил водки в стакан, педантично отмерив такое же количество со словами:
— Во всяком деле точность нужна.
Когда с приготовлениями было покончено, он энергично встряхнул головой и выдохнул:
— Ну, за все хорошее!
Мы выпили.
Я крякнул и потянулся за колбаской.
- Э не, после первой не закусывают, - остановил меня Чебурашка. - Давай-ка лучше подымим.
Он снова исчез и приволок пачку "Пегаса". Мы закурили. Чебурашка откинулся на спинку стула, прищурился.
— Что, родаки достали?
— Ага.
— Бывает...
— Бывает.
- Слышь, я пойду отолью; я скоренько! - Чебурашка вновь вскочил и, неловко натыкаясь на мебель, усвистал в густую темноту коридора. Скрипнула сортирная дверь, мелькнула полоска света. Вскоре раздалось сонное урчание воды в бачке, опять мелькнула полоска света, зашуршали и захлюпали Чебурашкины шлепанцы, и наконец он сам выплыл из облака ядреного табачного дыми. В руках у него топорщилась громадная шестиструнка с кокетливым бантиком на грифе. Широко улыбнувшись, Чебурашка оседлал шаткую табуретку и рассеянно провел средним пальцем по струнам. Я приготовился слушать.

"Как мне дальше жить на свете - кто поможет мне в ответе? Кто? - конь в пальто..." - запел он фальцетом.
- Это что еще за лажа? - удивился я. - Что-то раньше ты этого не пел.
- Много ты понимаешь, - обиделся Чебурашка. - Это у нас ребята песню выдумали.
И он снова запел: "Мои ботинки давно порвались - кто мне новые купит? Кто? - Конь в пальто..."
Пожалуй, песенка действительно была ничего. Этакий запоминающийся мотивчик.
- Слышь, покажи мне, как это играть, - попросил я. Чебурашка охотно показал. Мелодия оказалась совсем примитивной: никаких заморочек и выкрутасов, а то, что называется "три блатных аккорда". Теперь играл я, а Чебурашка знай тянул: "Дай мне водку, дай мне пива, дай цигарку и огниво, дай! - Полай..."

Потом пошли куплеты с матершинными концовками - их Чебурашка выкрикивал громко и сочно, потом куплеты начали повторяться, а через десять минут мы пели оба, колотя в такт ногами по полу, подвывая и давясь смехом: "Как мне дальше жить на свете - кто поможет мне в ответе, кто? - Конь в пальто!"
Наконец петь надоело. Чебурашка унес гитару и, вернувшись, воскликнул:
— Ну что, повторим, что ли?
Мы повторили, на этот раз закусив. Колбаса, смешавшись в водкой и вафельным тортом, тяжелым комом осела на дне живота. Впрочем, мне стало тепло и перестало хотеться есть.

Застолье продолжалось. Мы много курили, много пили водки... Я и не заметил, как очутились мы в комнате и как Чебурашка врубил на полную громкость радио. Сначала мы прослушали до конца длиннющий рекламный блок (при этом Чебурашка ржал до икоты), потом началась какая-то музыкальная тусовка, и мы танцевали хип-хоп под пения Элвиса Пресли. Потом запел еще кто-то, потом еще... А потом я курил последнюю сигарету, стряхивая пепел в стакан с недопитой "столичкой", и все время промахивался, щедро осыпая обшарпанный паркет. Чебурашка валялся на материной тахте, сощурив глаза и задрав ноги в рваных носках выше головы, и гоготал, наблюдая за мною. Время текло как-то непонятно, скачками. Временами хохочущий Чебурашка и вопящее радио исчезали и оставалась только одна мысль - мысль о том, что пьян я в дугарину и что кончится вся наша оргия непременно мерзостью.

А потом все уплыло окончательно, и я отрубился.

* * *

Продрав глаза, я увидел ночное небо за окном - густую пасмурную темень с масляными пятнами фонарей на стекле. Изуверски трещал котелок, и очень хотелось пить. "Так, сушняк долбит," - подумал я и заставил себя сесть. Радио молчало, зато свет так и резал глаза. Чебурашка лежал на том же самом месте, что и раньше, но теперь - подтянув ноги в дырявых носках к самому подбородку. Он спал. На полу валялась раздавленная сигарета.

Я встал, пошатываясь дошел до двери и побрел по темному коридору, опираясь рукой о стенку. Наконец, то и дело натыкаясь на мебель, я добрался до двери в ванную, потянулся к выключателю, почувствовав при этом, как душная волна дурноты прилила к самому горлу. Включив свет, я рванул на себя дверь и очутился в ванной, залитой раздражающе холодным электрическим огнем. Прямо напротив двери на белой, покрытой ржавыми пятнами стене, висел битый эмалированный таз, а немного правее, отчетливый и черный, шевелил усами огромный таракан. Меня передернуло, и, едва я успел склониться над маленькой грязной раковиной, приступ рвоты вывернул наизнанку мой измученный кишечник. Боже, как же мне было хреново! Я блевали и блевал, с вялым изумлением признавая в блевотине остатки того, что некогда было вафельным тортом, колбасой и баранками.

Полегчало не скоро. А когда все же полегчало, такая навалилась на меня усталость и слабость, что я съехал на кафельный пол и несколько минут сидел там, запрокинув голову и закрыв глаза. Может быть, я бы так и заснул, если бы не вонь из раковины. Пришлось встать, сначала взгромоздившись на четвереньки, отвернуть кран и, за неимением тряпки, вымыть раковину руками. Покончив с этим гнусным занятием, я припал к текущей из-под крана тепловатой струйке и пил, пока во рту не перестало гореть.

Дорога назад в комнату оказалась испытанием не из легких. Меня так и качало, ноги же сделались как ватные. Почти ползком добравшись до своего дивана, я вскарабкался на него и снова отрубился, несмотря а то, что свет продолжал гореть, а Чебурашка трубно храпел. Странно это: те люди, про которых некогда не подумаешь, что они по ночам храпят, почему-то так рычат во сне, что только диву даешься! Вот и Чебурашка тоже: чего ему, дохлятине, спрашивается, храпеть? А ведь храпит! И с присвистом!

* * *

Утро настало гнусное. Еще не проснувшись, я ясно осознавал, что дела мои - дрянь.
Я открыл глаза, увидел небо в серых тучках за окном, скрюченного лохматого Чебурашку и следы нашего вчерашнего дебоша, и мне сделалось вовсе мерзко.

Часов вблизи не было, и я долго раздумывал, сколько бы могло быть времени; так ни до чего и не додумавшись, встал и бездумно побрел в ванную. Постояв там уныло с минуту, скользнув взглядом по плохо вымытой раковине, битому эмалированному тазу на стене, проржавевшей ванне с выгнутыми пыльными ножками, я вдруг заметил в жалком, испещренном черными точками осколке зеркала собственную харю - серую, с желтыми кругами под дикими сонными глазами. Страшная харя!

Тут мне на ум пришло умыться, и я отвернул кран, но вместо того, чтобы ополоснуть лицо и руки, напился невкусной тепленькой водицы, завернул кран и пошел прочь.

На кухне деловито урчали батареи, из крана монотонно и буднично капало. Я подсел к столу и упрямо уставился в самую его середку, в коричневый след от чайной лужицы с присохшими хлебными крошками, тоже пропитанными чаем и оттого шоколадного цвета. От нечего делать, я сковырнул их ногтем и смел на пол. Было очень скучно. Хотелось, чтобы громко играла музыка, суетились люди. Еще хотелось закричать, но рот не хотел открываться, и потому я сидел неподвижно, обхватив голову руками и положив локти на липкий стол. От него странно пахло: не то жженным сахаром, не то спиртом. Дурманящий запах. Меня немного мутило, но вставать не хотелось. Я весь как-то обмяк, даже голову положил на стол, и этот спиртозный запах сделался еще ближе и приторней, а щека прилипла. Хорошо бы так умереть, подумалось мне. Да... Через несколько часов проснется Чебурашка, приползет на кухню, чтобы вскипятить чайку, увидит меня умершего и подумает, что я сплю. Нальет в чайник воды, пойдет поссать, вернется, посидит-посидит рядом, а потом хлопнет по плечу - вставай, мол, харэ дрыхнуть! - а я скачусь на грязный кафель, на вот те самые крохи, которые только что туда смахнул. Тут Чебурашка испугается, убежит за помощью. Потом, конечно, дойдет до родителей. Наверное, они даже поплачут обо мне. Мачеха точно слезу пустит. Повесят мою фотографию на самое видное место, Юльке будут показывать, в пример ставить. А я тем временем буду витать над ними, а они даже не заметят. Вот так...

Но мне не умиралось. Наоборот, лежать надоело, и я кое-как сел. А денег-то у меня совсем чуть, подумалось мне, на две с половиной штуки недолго протянешь. Хотя нет, живут же как-то люди!.. Выберусь как-нибудь. Работать пойду в палатку коммерческую или газеты продавать.
Обо всем об этом было очень скучно думать, и, чтобы отогнать от себя эту тягомотину, я рывком встал и побрел обратно в комнату.

Комната тоже была какая-то смертельно скучная: темная, молчаливая и грязная. Я зевнул и сел на диван, поднял глаза и чуть не вскрикнул от неожиданности: Чебурашка лежал не так, как раньше, не клубочком, подтянув ноги к подбородку, - он вытянулся в струнку, руки вдоль тела, а глаза широко раскрыты и не мигают. "Мать моя, да ведь он помер!" - ужасная мысль так и передернула мой пропитанный винными парами организм.

То были страшные секунды. Я сидел на этом чертовом диване, вцепившись руками в сиденье и подавшись вперед, не в силах оторвать глаз от костлявого тельца напротив. В голове, откуда ни возьмись, всплыла и назойливо вертелась дурацкая частушка, которой мы когда-то дразнили Чебурашку:

Тихонько хрустнула коробка,
Тихонько хрустнул позвонок,
И маленькая тушка Чебурашки
Тихонько соскользнула на песок.

Наконец я опомнился, вскочил, единым прыжком пересек расстояние до Чебурашки, упал на коленки и несколько мгновений разглядывал бледное лицо. Оно и сейчас иногда вспоминается мне: полураскрытый рот с мелкими желтоватыми зубами, узкая полоска белобрысых, едва-едва пробившихся усиков над ним, тонкий остренький нос и тускло-голубые глаза с мутным, словно покрытым бензиновой пленкой, белком.
Я схватил Чебурашку за плечо и слегка тряхнул его. Он вдруг слабо моргнул и судорожно дернулся.
Я одновременно безмерно обрадовался тому, что он все-таки жив, и испугался его жалкому и страшному движению.
— Чебурашка, друг, - звал я, - ну ты чего это? Серег, а, Серег?
Тут он ответил еле слышным хриплым голосом:
— Я помираю.
Вот это было действительно хуже всего, этот шепот. Я здорово обстремался.
- Да перестань ты... Не пугай! Я скорую сейчас вызову мигом... ты подожди...
А в голове вертелось: а ежели помрет он? Что - ежели помрет? Сердце у него слабенькое, вдруг - это с сердцем?

Я метался по квартире в поисках телефона: со страху забыл, что нет у них там никакого телефона.
Убедившись, что Чебурашка ничего себе, еще дышит, я выбежал на лестничную клетку, оставив дверь в квартиру слегка приоткрытой. Дело в том, что я все время помнил: там стоит замок-собачка, и панически боялся, что не смогу вернуться.

На лестнице царило дикое безмолвие и воняло среднестатистическим московским подъездом. Догадываюсь, что так пахнет не только в московских, но точно утверждать не могу - я, по правде сказать, мало где бывал, разве что в пионерлагере под Можайском.
Помимо Чебурашкиной квартиры, на лестничную клетку выходили двери еще двух квартир. Я кинулся к одной из них, обитой шикарным лоснящимся дермантином, и нажал на кнопку замка. В ответ где-то в недрах квартиры раздался тоскливый собачий лай. Я долго-долго ждал, не раздастся ли там, за дверью, звук шагов - шарканье шлепанцев по линолеуму (я почему-то был уверен, что ежели кто дверь и откроет, то именно так, прошаркав глухо по полу). Но там, внутри, лаяла собака. И только.

И тогда я полетел вниз по вонючей лестнице, пробежал три пролета, и, вспомнив, что проскочил пятый, спустился на четвертый этаж.
Здесь было всего две двери, одна напротив другой. На том месте, где двумя этажами выше помещалась дверь в Чебурашкину квартиру, была гладкая зеленого цвета стена с корявой надписью углем: "Таня Потайчук - б...". Как сейчас помню это интригующее троеточие.

Та дверь, к которой я кинулся, выглядела капитально. Она была обита вагонкой и крыта лаком, а поверх всего этого великолепия блестела медная дощечка с выбитым номером квартиры - "72". Если бы и в этой квартире никого не оказалось, я бы, точно, сделал бы что-нибудь страшное. Но из-за двери раздалось неуверенное женское: "Кто там?" - "О Боже, - взмолился я. - Сделай так, чтобы мне открыли!"
- Откройте, пожалуйста! У меня другу плохо, телефона нет... Неотложку бы... Откройте!
По-моему, сейчас такое время, когда на порог не очень-то пускают чужих, особенно таких, как я. Но я, верно, счастливый: меня впустили.
Дверь распахнулась без всяких там предварительных знакомств через цепочку, и я увидел девчонку лет пятнадцати. Особенно в подъездном полумраке разглядеть ее не было возможности, да мне и не до того было. Я кинулся внутрь. В прихожей плавали сумерки, видны были только бесконечные полки, простиравшиеся во все стороны и забитые книгами. Места для них, видать, все равно не хватало: они так и выпирали наружу.

Телефон стоял на маленьком столике с резными ножками, и столик тоже был завален книгами. Валявшаяся наверху называлась "Эдвард Сепир. Избранные труды по языкознанию и культурологии". Кто бы мне сказал, что это за Эдвард Сепир такой?
Я вцепился в телефонную трубку и дрожащими пальцами набрал "03". Где-то вдали раздалось тихое шкворчание, потом оно утонуло, уступив место бесконечным коротеньким "пи-пи-пи". Занято!
Дозвонился я минуты через четыре с девятнадцатой попытки. Резкий женский голос прямо-таки разорвался в моих извилинах: "Слушаю!" Голос такой, как будто бы она куда-то очень спешит. Я почему-то испугался, что меня не станут слушать, и затараторил:
- Але... Это скорая? скорая?!.. У меня тут приятелю плохо... Что?.. Нет, у него сердце слабое... да, сердце... Пульс какой? Откуда - я не мерял... Ну, лежит такой бледный... Нет, не знаю... Пятнадцать лет... да... Как зовут? Сергей, м-м-м, Николаевич, что ли, Любанов фамилия... Адрес?

Адреса я не помнил. Вернее, только улицу помнил. Я ошалело поднял глаза и увидел, что девочка-хозяйка смотрит на меня не отрываясь, широко раскрыв глаза и приоткрыв рот.
"Дом номер семь, корпус два," - выдохнула она.
— Дом номер семь, корпус два, - торопливо пробормотал я в трубку.
- Квартира семьсят шесть, - шепнула девчонка. Не успев удивиться тому, откуда бы ей знать номер Чебурахиной квартиры, я крикнул:
— Семьдесят шесть квартира!
— Ждите, - раздалось из трубки. - В течение часа.
И опять - пи-пи-пи...
Я аккуратненько положил трубку на рычаг.
— Что, опять с Сережкой что-то? - спросила девчонка.
Я кивнул.
— Вместе в садик ходили, - объяснила она зачем-то.
Я снова кивнул. Нужно было возвращаться к Чебурашке, и мне стало страшно.

Подняв голову, я вдруг увидел, что волосы у девчонки этой каштановые, очень тонкие и вьющиеся, глаза серые, а кожа белая-белая, какая бывает только у рыжих.
Несколько секунд я смотрел на нее, а она - на меня. Ей, видать, хотелось о чем-то спросить, но она колебалась.
Наконец, набравшись смелости, с трудом подбирая слова, она спросила...
— Извини... А тебя не Даней зовут часом?
Я оторопел.
— Ага, - только и смог вымолвить.
— Очень приятно, - девчонка слабо улыбнулась. - А я - Ева.

* * *

Наверх мы пошли вместе - я и Ева. Пока поднимались по пахучей лестнице, я спросил:
— А как ты догадалась, что я - это я?
— У меня хорошая память на голоса.
— Круто! Я б тебя не узнал бы, на сто пудов.
— Почему это?
— Да так, правду сказать, я тебя не так представлял.
— Что, разочаровался, что ли? - Ева улыбнулась.
- Нет, что ты, - осекся я, испугавшись, что обидел ее. - Даже совсем наоборот!
— Ладно заливать-то, - ответила она, и мы пришли.

Вводить Еву в Чебурашкину квартиру было очень странно. Мы вошли, и мне вдруг стало стыдно за ободранные обои, неприглядный шкаф и торчащий из-под него ботинок, за свою небритую-немытую рожу. Ева нерешительно мялась у самой двери. Чтобы подбодрить ее, а может, и себя самого, я жалко улыбнулся и кивнул головой по направлению к двери в комнату, в которой лежало Чебурашкино тело.

Сережка лежал точь-в-точь в той же позе, что и тогда, когда я убежал звонить. Ева, глядя на него, замерла на секунду, всплеснула руками и тихо проговорила: "Ой!.."
Наверное, она не больше меня смыслила в медицине, но сразу забегала-запрыгала, а я бегал за ней и почти радостно размышлял о том, как это клево, что у девчонок шило в заду. Не у всех, конечно, но у этой - определенно.
Сначала мы переложили Чебурашку под одеяло, а жалко болтавшуюся голову поместили на комковатую необъятных размеров подушку, потом вскипятили чайку - и, надо сказать, Серегу удалось слегка попоить: поддерживая голову и все в этом роде.

А потом приехали белые халаты...

ЭПИЛОГ

Сумасшедший выдался день.
Белые халаты сразу смекнули, где собака зарыта. Было их двое: один молодой, двухметровый, очкастый, и пальцы длинные-предлинные; второй среднего роста, плешивый и весь какой-то обесцвеченный. Говорил он на одесский манер.
Молодой, войдя в комнату, шумно принюхался и многозначительно протянул: "Тэ-э-экс! Все понятно". А обесцвеченный посмотрел подозрительно на меня, потом на Еву, а потом на сиротливо валявшуюся под столом водочную бутылку.

* * *

Дальше - круче. Врачи, посовещавшись, решили везти Чебураху в больницу.
"Мало ли, вдруг с сердцем что, - пояснил молодой. - А так типичное алкогольное отравление - пить меньше надо".
Я взялся их сопровождать. На носилках вынесли Чебураху во двор, запихнули в скорую.
Я едва-едва успел попрощаться с Евой. "Пока, - сказал я ей. - Большое спасибо! Огромное! Что б я без тебя делал - прямо не знаю!" Она улыбнулась, и я пошел. Потом обернулся и крикнул: "Вечерком звякну, лады?"
Ева кивнула.

* * *

Дальше было еще много всякого. Чебурахе повезло: он попал в больницу прямо рядом с домом. Я обещал с утреца навестить его, да заодно подбросить вещичек (если, конечно, найду его мамашу, что тоже сомнительно). В общем, проканителился я там до вечера.

Вышел я на улицу и обалдел, какое там все было голубое, огнистое и свежее. Тут я вспомнил, что сумку свою, глупо забитую учебниками, я оставил у Чебурашки. "Ладно, черт с ней," - подумалось мне весело. Мне вообще почему-то было весело и хотелось курить. Я по привычке сунул руку в карман и, нащупав там родительские две штуки, очень удивился: я про них и думать забыл.

Неподалеку грязненькая палаточка торговала табаком. Я купил самые дорогие, что там были, - "Мальборо". Продавщица, толстая деваха с крашеными волосами, похотливо мне улыбнулась, и от этого я и вовсе ожил.
Огоньком разжился у какого-то корейца - я вообще корейцев люблю.

Шел по улице и думал о том, что ведь что-то со мной случилось? Что-то изменилось внутри? А что, едва догадывался. Догадался позднее, много времени спустя, и это уже из совсем другой оперы.
Мимо прогудел пустой светящийся в ночном небе икарус. Я выкинул недокуренный бычок, весело матюгнулся и побежал вдогонку к остановке: на этом автобусе десять минут езды до дома.

Your comment:

Name:
E-mail/HTTP:

Enter the string of characters appearing in the picture:
Remember Me